«Человек с железным оленем» (Повесть о забытом подвиге). Часть I. Псков — Камчатка

Глава 1. Прямо по Курсу — Камчатка

ПАССАЖИРЫ парохода «Астрахань», шедшего в последнюю неделю ноября 1927 года из Владивостока на Камчатку, удивлялись шумной компании, поселившейся в крайней кормовой каюте. Оттуда неслись то песни, сменявшиеся громкими спорами, то дробь каблуков. Компания была непьющая. Когда один из любителей спиртного сунулся туда, то на глазах пассажиров из двери вылетели по очереди — «сначала гость, затем его фуражка и, в заключение, жестяная банка японского спирта, которой тот тайком запасся во время стоянки в Хакодате.

Прошли деньки тяжелые, прошли года,
Но не забыть их восковцам уж никогда.
Как на границах СССР белогвардеец и эсер
Узнали удаль красного бойца.
Да эх!..

Через широко распахнутую дверь в каюте можно было увидеть группу молодых военнослужащих, в центре которой, стоя, дирижировал плотный командир, сероглазый, с красивыми правильными чертами лица. Статный, в отлично подогнанной форме, с красными кубиками в петлицах гимнастерки, он, в такт мелодии, рубил рукой воздух и вел хор несильным, но верным баритоном.

Вперед же, восковцы, вперед, вперед!
За наш Октябрь, за наш народ!..

— Предлагается перерыв для принятия пищи, — тоном опытного председателя объявил невысокий подвижный блондин — Кто «за», поднимите… ложки. Единогласно.

Другой, коренастый, широколицый, тряхнув курчавой шевелюрой, вытянул губы дудочкой и пропел бодрый сигнал, который в любых воинских частях означает одно:

«Бери ложку, бери бак…»

— Значит, приступим, — пробасил третий, повертываясь медленно, словно по частям, к столу: сначала сунул длинные ноги, потом крутнул стриженную под бобрик лобастую голову и, наконец, не поднимаясь, вместе со стулом, двинул и туловище.

Но приступить удалось не сразу.

— Разрешите, товарищи пассажиры? — В дверях каюты встал пожилой моряк. — Вахтенный помощник капитана, — отрекомендовался он.

— Заходите, пожалуйста, — «председательствующий» гостеприимным жестом указал на свободное кресло.

— Подзакусите с нами.

— Только, уж извините, спиртного не держим, — с грубоватой прямотой заметил сероглазый командир, руководивший хором.

— Вот, я как раз по поводу спиртного, — сухо заметил моряк. — Мне сообщили, что вы злоупотребляете выпивкой…

— Мы!?..

— И мешаете соседям отдыхать. А когда один из них указал вам на это, вы его ударили и вытолкнули из каюты…

— Теперь понятно, откуда ветер дует, — догадался «председатель».

— Так было это? — спросил помощник капитана.

— Было другое, — и военные рассказали об инциденте со спиртоносом.

— Ну, я этому подлецу не позавидую, если вы его решили перевоспитать, — засмеялся моряк, когда все разъяснилось. — А вы откуда, товарищи?

— Мы — восковцы.

— Восковцы? Кто такие?..

— Извините, но вы, видно, не бывали в Ленинграде, — заспешил «председатель».

— Я, действительно, не ленинградец и не бывал там, — спокойно согласился моряк.

— Дело в том, что…

Не горячись, Сима, — снова вступил в разговор сероглазый. — Восковцы — это те, кто служил в тридцать третьем стрелковом полку, названном именем петроградского рабочего-революционера Семена Воскова, — разъяснил он. — Полк, как вы уже, наверное, поняли, находится в Ленинграде. Мы, все четверо, — однополчане. Демобилизовались в звании командиров взводов. Разрешите представиться. Вот этот, — указал говоривший на «председателя», — Серафим Вахомский. Коренной ленинградец и начинающий литератор… Курчавый — Михаил Быстров. Он из Сибири, геолог и плясун. Думает открыть на Камчатке золото. Этот, с ложкой, — уралец, Василий Барболин. Непризнанный пока проектировщик транскамчатской магистрали и любитель вкусно поесть. Наконец, разрешите о себе, — поклонился оратор в сторону своих товарищей, — Глеб Травин из Пскова. Электрик и спортсмен-велосипедист.

— Мечтает о кругосветном путешествии на двух колесах, — буркнул тот, кого назвали непризнанным проектировщиком.

— Короче говоря, — уточнил Вахомский, — в семье было четыре сына: трое умных, а четвертый… велосипедист.

— Едем мы на Камчатку, — не смущаясь, продолжал Глеб. — Думаем, там для нас дело найдется.

Пока шло это полушутливое представление, морщины на лице моряка разглаживались, он словно помолодел от улыбки. Усталые глаза тепло, по-отечески, смотрели на юных мечтателей.

— Ну что ж, товарищи, желаю удачи. Или, выражаясь нашим морским кодом, «иже, твердо, девятка» — счастливого плавания, — сказал он на прощание…

— Может быть, все же поедим, — нетерпеливо спросил Барболин, снова берясь за ложку.

Несмотря на порядочную качку, друзья не страдали отсутствием аппетита: с провизией было покончено в какие-то четверть часа. После обеда трое решили вздремнуть, а Глеб вышел на палубу.

…Океан, океан! Названный сначала Тихим, ты бережно нес на себе каравеллы Фернандо Магеллана, обманув на века полугодовым смирением мореплавателей, усыпив их настороженность. Это ты-то тихий — с твоими ураганами, смерчами, одиннадцатикилометровыми безднами, с копьями вулканов, ты-то, породитель ужаса прибрежных жителей — движущихся водяных гор цунами!

Бескрайние тяжелые волны, усыпанные стружками пены, громыхали по бортам корабля, злобно заглядывали зелеными глазами в иллюминаторы, запрыгивали на палубу… Опершись на поручни, Глеб подставил лицо могучему дыханию штормового ветра.

…»Великий океан. Любопытно, в Пскове тоже «Великая», но река. И улица, на которой жил, «Петропавловская». Почти дома, только теперь к слову «Петропавловск» надо будет добавлять — на Камчатке… Да, Псков, город родимый…».

Палуба то вздымается, заслоняя горизонт, то провали вается. И, как волны, наплывают воспоминания.

…Побитые шины старого ходка тарахтят по булыжной мостовой. Глебу шесть лет. Он первый раз в городе.

Красив Псков. Золотом горят маковки сорока его церквей. Весело и сытно смотрят большими окнами сложенные из красного кирпича дома, над белеными оградами — весенняя кипень садов.

— Это что, тятя? — показывает Глеб на длинные громоздкие здания.

— Солдатские казармы, сынок. Вот тут я и служил.

— Царю служил — костыль нажил, — хмуро замечает мать.

Домой, в деревню Косьево, затерявшуюся в псковских лесах, Леонтий Травин заявился неожиданно — демобилизовался «по-чистой».

На царском смотру ротному не понравилась выправка рядового Травина — носки, видите ли, не развернул. Офицер вырвал у солдата винтовку и ткнул прикладом по его затекшей от долгого стояния ступне.

С плаца Леонтия, с размозженной ногой, отнесли прямо в госпиталь.

«Калека — какой в крестьянстве работник, — решил отставной солдат. — Один выход — в город подаваться».

Так семья Травиных попала в Псков. Отец нанялся дворником и сторожем при квасном складе. В этом «высоком совместительстве» он пребывал и через два года, когда Глеб пошел в школу, а затем в реальное училище.

…В каникулы паренек с утра до ночи на реке, на Великой. Правда, она не столь уж велика, но несет баржи, пароходы-пузатые, голосистые с колесами до бортов. Из-за этих красных, с шумом шлепающих по воде мельниц пароходики кажутся очень сильными.

На реке Глеб открыл много любопытных мест. В дельте Великой, перед ее впадением в Псковское озеро, в тростниковых зарослях водится всякая живность: крякают утки, кричат выпи, порхают маленькие перевозчики, бьются по песчаным отмелям самцы-турухтаны, грозно распустив цветные воротники; прыгают длинноносые кроншнепы, носятся с криком чайки; по мелким илистым заводям важно разгуливают на ногах-ходулях цапли и журавли, высматривая зазевавшихся лягушек. В зарослях хорошо гнездиться: на мелких разливах — мириады жуков, головастиков, лягушек. Дельта — богатейшее место для жировки птицы.

А вверх по Великой, по левому берегу, в каменоломнях, — царство ужей. Можно наблюдать, как они спят, едят, охотятся за мухами и плавают вблизи берега, вытянув вверх голову с открытой пастью. Тут же рядом поселились ежи. Соседство, по правде говоря, для безобидных пресмыкающихся неприятное. Глеб однажды видел, как один еж ухитрился расправиться с целым семейством ужей. Зверек — колючий комочек — выбежал из-под куста. Поводив из стороны в сторону вытянутой мордочкой, он вдруг свернулся в серый шар и, фыркая, начал кататься по каким-то черным пятнам на песке. «Пятна» неожиданно зашевелились — это были спящие ужи. А ежик катался и катался, прокалывая своими твердыми колючками нежное тело без защитных пресмыкающихся. Израненные, обессиленные, они замирали, становясь добычей маленького хищника. Вот оно какое соседство… Хрустнул кустик — Глеб переступил затекшей ногой — ежик мгновенно сжался, снова превратившись в тугой колючий клубок…

— Что за бродяга растет! — сетовала мать, выкидывая из комнаты то птенцов, то щенят, то ужей, то тритонов в банке. Все, что хочешь, можно было найти в углу за печкой, облюбованном Глебом для своих важных дел. Сегодня вы кинет, а завтра там снова плавают в тазу щурята, лежит груда ракушек, бьется под склянкой необыкновенно большая стрекоза.

На реке Глеб часто встречал учителя географии Якова Никандровича то с удочкой, то с ружьем, а то с книгой. И хотя мальчик за время своих странствований изучил оба берега Великой так же хорошо, как двор квасного склада, где помогал отцу наводить чистоту, всякий поход с учителем открывал ему что-то новое, замечательное…

Однажды Яков Никандрович пригласил его к себе.

В комнате у учителя оказался настоящий музей. С огромного книжного шкафа смотрели, как живые, чучела птиц; в специальном застекленном стеллаже, на белой вате, уложены самых разнообразных цветов, форм и размеров птичьи яйца. В другом месте — коллекция насекомых. В аккуратно переплетенных альбомах — гербарий.

У Глеба глаза разбежались: как Яков Никандрович во всем этом разбирается?

— Мил человек, да ведь есть специальные определители. Вот, гляди, «Атлас птиц России». — Учитель раскрыл перед мальчуганом большую книгу. Глеб увидел искусно нарисованных, хорошо знакомых журавля и уток, ласточку и любителя холодов — красногрудого снегиря, желтобрюхую иволгу, прозванную за мяукающее пенье лесной кошкой… Такие же определители были и по растениям, и по насекомым.

Интересно, оказывается, у всей этой живой «мелочи» имеются точные названия.

Так началась дружба между учителем географии и сыном дворника, продолжавшаяся все годы учения Глеба.

Яков Никандрович научил его искусно фотографировать, метко стрелять, разбираться в повадках птиц и рыб, в породах деревьев, в травах — что на пользу, что во вред. Дал первые уроки терпеливой наблюдательности, выдержки. Плыли ли они на лодке, брели ли по лесу или сидели на берегу у костра учитель всегда находил повод рассказать юноше о чудесах природы. Беседы дополнились книгами, которые Глеб брал из библиотеки Якова Никандровича и глотал одну за другой.

— Яков Никандрович, а почему в книгах о путешествиях чаше пишут про заграницу? — спросил как-то Глеб, крутя роскошный том в золоченом кожаном переплете. — Вот тоже какой-то охотник Городецкий из Киева, «В джунглях Африки».

«В течение последних двадцати лет я совершил пять экскурсий в разные районы Сибири, Средней Азии, но ни одна не удовлетворила меня, — читал, пожимая плечами, Глеб. — Ни один из пяти материков земного шара не может дать уму натуралиста такой богатой пищи, как тропическая часть Африки…».

— В нашей стране неисследованных мест не меньше, чем в Африке, — возразил Яков Никандрович. — Ты только глянь, — подвел он юношу к карте России. — В одну Архангельскую губернию вся Западная Европа войдет. Но Архангельск — это, так сказать, парадные двери Арктики. А что там за дверьми — толком до сего дня не знаем.

В этот вечер Глеб взял у Якова Никандровича сочинение академика Степана Крашенинникова, современника великого Ломоносова. Книга называлась «Описание земли Камчатки». Это было первое знакомство псковского паренька с Камчаткой, с Севером. Назавтра он уже декламировал вычитанную там легенду об острове Алаиде.

травин книга вулкан…»Сей остров от матерой земли верст на пятьдесят расстоянием»

…— «Сей остров от матерой земли верст на пятьдесят расстоянием, фигуру имеет круглую и состоит из одной превысокой горы… На самого ее верху примечается в ясную погоду курение дыму… Рассказывают курильцы, живущие около великого Курильского озера, будто помянутая гора стояла прежде сего посреди объявленного озера; и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, то оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойства удалиться и стать в уединение на море; однако в память своего на озере пребывания оставила она свое Сердце камень…, который стоит посреди Курильского озера, и имеет коническую фигуру».

* * *

…Кончалась последняя гряда Курильских островов, слева по борту остался легендарный пик — Алаид. Шли к Первому проливу — воротам восточной Камчатки. Охотское море дымилось холодом: врезавшись кривым клинком в океан, Курилы отсекли от него теплые струи Куросио.

На десятый день после выхода из Владивостока замаячили камчатские сопки. Их ледовые вершины багряно сияли в лучах раннего солнца, охраняя подступы к тишайшей Авачинской бухте, на берегах которой Петропавловск.

Глава 2. Город «Трех Братьев»

Когда-то здесь Беринг,
Походкой усталой
Вступая на берег,
Основывал город,
Тот самый, который
Зовем Петропавловск.
Тот город портовый,
Весь сопками сжатый,
От пыли багровый,
Снегами искристый,
В панелях дощатых,
В домах неказистых…
Таким вот когда-то
И знали наш город…

(Г. Корнилов «Наш город»).

— ГЛЕБ, приготовиться к встрече с Тремя Братьями! — вечно улыбающийся Серафим Вахомский, приложив к глазам ладони трубочкой, искал с помощью этого своеобразного «бинокля» что-то у входа в бухту. — Вот они!

Глеб, разглядывавший возвышающуюся справа на обрыве белую башню маяка, оглянулся. Вблизи берега из воды выступали три высокие остроконечные скалы. Они разнились только размерами — настоящие каменные братья. Далеко в глубине бухты, на заснеженном, круто поднимающемся в сопки берегу чернели домики.

«Петропавловск-Камчатский, портовый город, является административным, культурно-хозяйственным центром округа, с единственным на Дальнем Востоке незамерзающим, защищенным от ветров портом», — процитировал Сима.

Перед отъездом на Камчатку он в Ленинграде запасся справочником и сейчас сыпал по всякому поводу цитатами из него:

— «Население города: мужчин 765, женщин 425, лиц обоего пола — 1.190».

По-моему, тут больше, а Глеб?

 травин книга1В глубине бухты, на заснеженном, круто поднимающемся
в сопки берегу, чернели домики…

Деревянная пристань, устроенная в маленькой бухте-«ковше», усыпана народом. Слышны приветственные выкрики, переливы гармошки, смех, гомон. Одни от избытка чувств машут платками, другие сосредоточенно пробираются поближе к краю пристани. Пароход — это письма, товары, новости. А главное, новые люди, те, что стоят сейчас на палубе стеной возле борта и жадно рассматривают незнакомый берег, шумную пеструю толпу.

Еще десяток минут — загремел якорь, заскрипел трап — и два потока людей смешались.

К Глебу и его товарищам подошли военные с зелеными петлицами:

— Вы не к нам?

— Нет, мы демобилизованные.

— Все равно, пойдемте, расскажете, что там на материке. Пообедаем заодно.

Казарма пограничников тут же, возле берега. Выше — главная улица, Ленинская, на ней всего лишь один двухэтажный дом, бывшая резиденция камчатского генерал-губернатора. Гуще строения между Никольской и Петровской сопками, заросшими снизу доверху березняком. Ряды складов с цинковыми волнистыми крышами.

За Никольской сопкой поблескивает большое озеро, отделенное от моря узенькой намывной косой, а еще дальше высится дымящаяся зазубренная вершина Авачинского вулкана.

По скрипучему деревянному тротуару подошли к казарме пограничников. Рядом с ней — физкультурный городок. Всюду порядок, чистота.

— Велосипедисты у вас есть? — поинтересовался Глеб.

— Во всем городе один велосипед, — рассмеялся пограничник.

* * *

— Демобилизованные красные командиры из Ленинграда. Пожелали на Камчатку, — представились назавтра председателю окрисполкома четыре друга. — Вот наше направление и проездные документы.

— Что ж, товарищи, вы очень кстати. Включайтесь, как говорится, с ходу в строительство самого срочного объекта — городской электростанции.

В самом деле, небольшая, мощностью всего в пятьдесят киловатт, электростанция была для Петропавловска, в ту пору насчитывавшего лишь двести пятьдесят домов, подлинной новостройкой. До нее электричество имелось только на радиотелеграфе.

Пока плотники возводили здание, демобилизованные заготавливали в лесу дрова, а позже включились в электромонтажные работы. Травин взялся за главный щит, а его друзья тянули уличную и внутреннюю проводки. Другая бригада устанавливала двигатель, маховик которого, кстати сказать, везли от порта до электростанции на сорока собаках — основном городском транспорте.

Зимой Петропавловск тих. Пароход, доставивший Глеба «со товарищи», забрал на материк большинство любителей длинного рубля. С советизацией Камчатки (выборы Советов вместо ревкомов начались тут только в 1925–26 годах) масштабы деятельности разного рода ловцов удачи, скупщиков пушнины, браконьеров, торговцев резко сузились. Дали по шапке и иностранным гражданам, имевшим на полуострове имущественные и прочие, выражаясь дипломатическим языком, «интересы». Из 275 иностранцев в округе осталось всего одиннадцать.

Забурлила общественная жизнь. В Петропавловске организовалось краеведческое общество со столь широкими задачами, что его можно смело назвать колыбелью многих научных учреждений, работающих сегодня на Камчатке. В обществе были отделы историко-этнографический, экономический, естествознания и географии, даже отдел социологии. Ему же принадлежал музей с краеведческой библиотекой. Была создана сейсмическая станция — первая на северо-востоке страны. Краеведы завязали связь с Академией наук, с геофизической обсерваторией Дальнего Востока, начали геологические изыскания. Это было общество энтузиастов, патриотов далекого края. Оно включало 150 действительных членов и 40 членов-корреспондентов, раскиданных от мыса Лопатки до Чукотского «носа» и далее по полярному побережью до самой Чаунской губы, — в те годы вся эта огромная территория входила в Камчатский округ.

Не удивительно, что Травин через несколько дней после прибытия в Петропавловск зашел в музей — главную резиденцию общества.

— Прошу записать меня в отдел естествознания и географии, — обратился Глеб к подвижному брюнету, члену правления общества Слободчикову.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, с нашим письмом, — протянул тот областную газету «Полярная звезда».

«Открытое письмо ко всем культурным работникам об участии в изучении края, — пробежал Глеб первые строчки. — Основной задачей общества является распространение знаний о Камчатке, вовлечение широких масс населения в дело познания и изучения производительных сил Камчатского округа»… — Извините, я это читал, вот и пришел «вовлекаться»…

— Тогда отлично, — кивнул Слободчиков. — Сейчас закончу с подсчетами. Казначеем, понимаете ли, выбрали.

— У нас своего рода кооперация в вопросах финансирования научной работы, — продолжал спустя некоторое время казначей. — Окрисполком, Наркомпрос, Акционерное камчатское общество — АКО, но главный ресурс — инициатива…

Вскоре молодые строители электростанции стали своими людьми и в комсомольской ячейке. Молодежь горячо обсуждала будущее Камчатки. Правда, не всегда мечты становились явью, и вместо строительства транскамчатской железнодорожной магистрали, поднятой над тундрой с помощью эстакадного полотна, о которой мечтал Барболин, приходилось пока срывать лопатами косогор в конце главной улицы. В этом месте намечалась городская площадь.

Будущее будущим, но Глеба, если говорить по совести, на молодежных собраниях очень заинтересовало и «настоящее» — высокая черноволосая девушка с выразительными, хотя и несколько грубоватыми, чертами лица. Он узнал ее имя — Вера Шантина, дочь смотрителя Петропавловского маяка. Ему теперь не раз снилась отвесная скала с белой башней, мимо которой он проплывал осенью на «Астрахани». Там живет она и сюда не боится одна за двадцать километров на лыжах приходить. Боится!.. Вера — делегат первой камчатской конференции комсомола. Всезнающий Сима сообщил, что у нее с отцом бывают крупные ссоры «по поводу политических разногласий». Глеб, легко сходившийся с людьми, в присутствии этой девушки как-то деревенел, или, по характеристике товарищей-электриков, становился похожим на столбовую траверзу…

А электрические дела подвигались хорошо. 18 марта 1928 года состоялся пуск первой на полуострове коммунальной электростанции. Вспыхнули огни в домах на трех улицах, на Ленинской — даже матовые уличные фонари. Этот день стал настоящим праздником. Демобилизованным воинам-ленинградцам и всем другим строителям горожане воздали должное.

— Конечно, пока наша электростанция работает на дровах, но скоро переведем ее на нефть, — толковал Михаилу Быстрову «нефтяной бог» — охотник Скурихин. Со своим дружком Вороновым он обнаружил еще в 1921 году в Кроноцком заповеднике, на восточном берегу Камчатки, нефтяной источник и застолбил это место с намерением создать «нефтяную кампанию». И в самом деле, «ключом» уже интересовались различные геологические инстанции.

Михаил Быстров, намеревавшийся специализироваться на поисках золота, прослышав о камчатской нефти, увлекся ею и твердо решил к лету с первой же геологической партией направиться на разведку.

травин книга218 марта 1928 г. состоялся пуск первой на полуострове коммунальной электростанции. (В центре Г. Травин)

— Нефть, она, понимаешь, лучше дров, — продолжал изрекать охотник, дыша водочным перегаром в лицо задумавшегося молодого геолога…

«Ее же можно по трубопроводу качать, порт-то всего один — Петропавловск», — думал свое Быстров.

— Но ключа нашего мало. Залежь надо искать, — бубнил Скурихин. — По-научному, «структуру». Во! — многозначительна заключил он…

Электричество горело в ту ночь до рассвета, и молодежь, словно под новый год, то танцевала и веселилась в маленьком клубе «Коминтерн», то выходила на Ленинскую, где сияли фонари. До них можно рукой достать, провода лежат чуть не на сугробах, наметенных мартовскими пургами. Посередине улицы «место дороги лоснилась укатанная лыжня, чуть в сторону — и провалишься по пояс, а то и по шею. Но сегодня в этой пуховой снежной обочине перебывали почти все. Играли в снежки, шутили, смеялись. Меньше в этой кутерьме досталось Глебу, так как при медвежьей силе он обладал еще и мгновенной реакцией, успевал отражать нападения.

На пути к дому Глеб встретил группу девушек, в центре которой стояла на лыжах Вера. Девушки громко спорили.

— Куда тебя несет под утро? Переночуешь и уйдешь. Была бы нужда… Глеб, проводи ее, — закричали они, заметив Глеба.

— Я, пожалуй, готов, — смущенно согласился молодой человек.

— Идите быстрей за лыжами, — косвенно приняла предложение Вера.

* * *

Зимой все спортивные занятия у Глеба сводились к катанию на коньках. А лыжи, считал он, чисто охотничий инструмент. Правда, на Камчатке он уже успел порядочно походить на них. Улицы регулярно заметали пурги. Чтобы перебраться из дома в дом, рыли траншеи. Кое-где эти ходы сообщения переметало сверху, и тогда они превращались в туннели. Короче, без лыж в это время года в Петропавловске не обойтись, в каждой семье их по несколько пар. В этих условиях Глебу казалось, что он лыжник не хуже других. Однако сейчас ему пришлось произвести переоценку своего умения.

Упруго переступая ногами и чуть помогая палками, девушка без малейшего напряжения брала подъемы, обходила рощицы, по отдельным камням перешагивала через незамерзающие ключи. Уже давно миновали радиостанцию, ее высокие мачты чуть темнели на фоне бледного предутреннего неба.

— Перевалим Сапун-гору и станет легче, — обернулась Вера.

— Спасибо за внимание, — буркнул Глеб. Ему было обидно, что девушка поняла его состояние. Он не то чтобы устал, просто тяжело с непривычки держать такой темп по лесистым косогорам. Глеб часто терял из виду фигурку девушки и нагонял ее, не столько надеясь на искусство езды, сколько на силу рук, тратя попусту много энергии. Надо полагать, его пыхтение и донеслось до Веры.

Лыжня, четкая и твердая, как тропинка, блестит под светом луны. Пересекая ее, лежат кривые тени деревьев. Чуть поскрипывает снег.

— Вера, вы давно на маяке живете?

— Как с Командорских островов приехали. Мне тогда десять лет было.

— Вы отлично на лыжах ходите!

— Да?..

— Знаете, о чем я хочу спросить?

— Конечно, знаю, — рассмеялась девушка. — Умею ли я ездить на велосипеде. Вы всех об этом спрашиваете.

Но Глебу не до обиды.

— Да нет, не смейтесь. Что если провести в Петропавловске соревнования по лыжному спорту и конькам? По всем правилам, мужские и женские.

И кто его знает, как получилось, только темп движения резко упал, и молодые люди толковали о соревновании столь детально, что, когда подходили к маяку, уже вставало солнце. Облитая лучами белая башня казалась невесомой, Скала под ней будто исчезла, а океанские волны, наступавшие издали, громыхали прямо у массивных стен.

Рядом, занесенный до крыши, дом смотрителя. Отрыты только окна да двери и проложена тропинка к маяку.

— Пойдемте, наши уже встали, — пригласила девушка. — Если хотите знать, по-камчатски будет даже неучтиво — уехать, не зайдя в дом, не поделясь новостями. Так что вам теперь деваться некуда. С отцом познакомитесь.

Высокий бритый старик с седыми густыми бровями, положив очки на раскрытую книгу, поднялся из-за стола.

— Шантин Иван Иванович, смотритель сего маяка, — сказал он, оглаживая потертый френч. — С кем имею честь?..

— Командир взвода запаса Глеб Леонтьевич Травин, — столь же церемонно представился Глеб.

— Откуда прибыли, Глеб Леонтьевич, в места столь отдаленные?

— Из Ленинграда.

— И по причине?

— Будет, отец, допрос-то чинить, — вышла из-за занавески старушка с самоваром. Она была противоположностью мужа — небольшая, круглая, очень моложавая брюнетка. — Сначала чаем угости.

За столом разговор, и верно, пошел душевней. Говорил в основном Иван Иванович. Это был интересной судьбы человек, патриот Камчатки. Занимая в молодости спокойную должность смотрителя морского госпиталя во Владивостоке, он, неожиданно для всех сослуживцев, уехал с гидрографической экспедицией на Камчатку и пожелал остаться служить в этом краю, но уже по гидрографическому ведомству. Участвовал в обследовании острова Беринга и прожил там несколько лет с семьей.

— Условия, спрашиваете? Могила сына-первенца осталась. Единственный железный крест на всем острове. Вот здесь уже полтора десятка лет смотрительствую. Сейчас бумаги привожу в порядок. Ухожу на пенсию. Хватит, пусть молодежь это дело поведет. Мы-то раньше: сразу и смотритель, и фельдшер, и метеоролог, и гидрограф. На Камчатке по-другому и нельзя было. Где специалистов взять? Да и дешевле. А теперь пора разделить задачи… Камчатке повезло, умные ученые сюда приезжали. Крашенинников ведь просто «одиссею» камчатскую закатил, скорее — энциклопедию. А доктор Слюнин?.. И чего бы ему браться за перо? Послало министерство финансов экспедицию в Охотско-Камчатский край, прикомандировало к ней врача Слюнина. Ну, и лечи. Так он два тома блестящего исторического, экономического и этнографического материала написал. А Комаров, один из организаторов нашего музея! Вы только посмотрите, — старик, разгорячившись, по-молодому подскочил к книжному шкафу и стал выдергивать толстые в кожаных переплетах тома. — Вот богатства… Но вглубь Камчатки, в недра, еще не заглядывали. А ведь здесь Урал! Железо, уголь, золото, медь… Пойдемте в кабинет, покажу образцы.

Обратная дорога в город показалась Глебу совсем легкой. Он шел, занятый мыслями. Так вот почему Вера, окончившая всего лишь семилетку, знает, пожалуй, больше его. С таким отцом поневоле образование получишь.

А девушка она славная. Все у нее просто, по-товарищески… Соревнования надо обязательно организовать. Это — начало спортивного коллектива. Чем Вера не спортсменка?

* * *

Вскоре на льду замерзшей в этом году до самых Трех Братьев Авачинской бухты образовался хороший каток. Желающих кататься оказалось очень много, а коньков нет. На базаре появились «снегурочки» конструкции местного кузнеца. Изделие предприимчивого кустаря пошло нарасхват. При клубе открылась секция гимнастов. Почти каждый выходной устраивались лыжные и стрелковые соревнования. Глеб был одним из организаторов и непременным участником всех этих спортивных дел.

Однажды жители Петропавловска увидали своего электрика на велосипеде. Глеб катил по центральной улице, по лыжне, превратившейся к весне в ледяную тропинку. Машину он приобрел у жившего в городе японца-парикмахера. Тот очень обрадовался неожиданному покупателю.

Велосипед низенький, чуть не детский, седло пришлось выдвинуть до отказа. Но Глеб не замечал неудобств. Истосковавшись по любимой машине, он раз за разом объезжал город, собирая стаи собак.

Покупка не была случайной. Шутливое замечание товарищей, тогда на пароходе, о том, что он «мечтает о кругосветном путешествии на двух колесах» было правдой. Для того, чтобы понять, как возникла у Травина идея подобного путешествия, нам придется вновь вернуться в Псков.

1923 год. Глеб — студент Псковского института народного образования. Учится и работает инструктором в губернском союзе охотников. Приняли его в союз из-за того, что организовал в городе клуб юных охотников-следопытов. Цель: не только научиться владеть оружием, но и познать природу края. В экскурсиях, иногда довольно продолжительных, у ребят вырабатывались выносливость, неприхотливость к пище, смекалка. Для члена клуба считалось законом — уметь в лесу, на реке ли добыть пищу, дичь или рыбу, найти съедобные коренья, ягоды и приготовить обед на костре, без кастрюль и сковородок.

Энергичного инструктора выдвинули делегатом на Всероссийский съезд охотников, который состоялся в 1923 году в Москве.

— Двужильный! — удивлялись Травину преподаватели и товарищи, не подозревая, как близки к истине. Глеб был на диво крепкий парень, гиревик и гимнаст, великолепный пловец. Он приучил тело к поздним осенним купаниям и не знал, что такое простуда.

В этой поездке в Москву Травин приобрел свой первый велосипед. Купил случайно в нэпманской комиссионке. На ободранной раме, на колесах, на сумке машины — всюду назойливо пестрело иностранное название фирмы — «Лейтнер».

Велосипед! Мечтал о нем с детства. Тогда это казалось чем-то волшебным: никель, яркая окраска, педали с металлическими носками для обуви, длинный сверкающий гудок с резиновой грушей, большущий красный насос, фасонные рогульки ручных тормозов. Кожа на седле и на сумке лакированная. А на педальной оси даже подножка для посадки. Не хочу — поедешь!

— Отныне другого транспорта не признаю! — заявил Глеб друзьям после первой дальней поездки по охотничьим угодьям.

Как инструктор губернского союза охотников он исколесил всю Псковщину. Буксовал на размытых дождями проселках, совершал кроссы по лесным чащобам, где каждый сук норовит кольнуть, схватить тебя за воротник, каждый корень бросается под колеса, чтобы остановить, сбить, запутать… А болота, а илистые, заросшие осокой речушки…

Но чем труднее, тем упорнее желание — победить! Так воспитывается воля. Именно в этих поездках и родилась у Глеба мысль — совершить дальнее путешествие на велосипеде. Может быть, вокруг света?.. А почему бы и нет! Писал же «Псковский набат» о каком-то «Летучем голландце», проделавшем велосипедное турне по Европе. Глеб хорошо запомнил фотографию полуобнаженного человека. Черное трико, какие-то позументы… Артист!

Нет, велопробег — это не цирковой номер. Это настоящий большой спорт.

Постепенно вырисовывался и маршрут. Старт — в Пскове. Затем — через всю страну до Чукотки. Прыжок через Берингов пролив на Аляску. Дальше — Северная Америка — Африка — Австралия — Япония — Владивосток. И снова по родной стране. Финиш — в Москве.

Планом задуманного путешествия, напоминавшего по очертанию виток грандиозной спирали вокруг земного шара, Травин поделился с товарищами по клубу. Мнения резко разошлись. При всем уважении юных натуралистов к вожаку многие маршрут оценили как фантастический, в особенности его этапы, проходящие через Камчатский полуостров, Чукотку и Аляску.

— Дорог нет, питаться нечем. А холода?.. Ведь не Псков, а Арктика!

— Здорово раздраконили, — признавался Глеб. — «Не Псков, а Арктика» — исключительно сильно звучит. Только зря, друзья, обижаете родной город. «Младший брат господина Великого Новгорода», вот как уважительно называли его в старину. Хотите знать, Псков — арктический порт! Да, да, это порт Белого моря. С Беломорья еще в одиннадцатом веке через карельские волоки доставляли соль в наш город, а отсюда она уже расходилась по всей России… А именем какого полярного исследователя назван один из самых северных и труднодоступных островов? — Фердинанда Врангеля, родившегося и выросшего в Пскове. Мы, пскобские, все можем, — так весело закончил тогда Глеб панегирик в честь родного города.

Решение твердо. Каждый свободный час теперь уходил на тренировки, на изучение автомотора, электротехники, слесарного дела. Последнее делалось по двум причинам: во-первых, чтобы не застрять где-либо в пути из-за неисправности велосипеда и, во-вторых, решало в какой-то степени вопрос о средствах. Глебу подвернулась книжица «Без гроша в кармане», в которой давалась подробная консультация, как вести себя путешественнику, если у него сложилась ситуация, обозначенная в заголовке. Оказывается, нужно владеть несколькими ходовыми специальностями, Они — верное средство для случайных заработков. Спорт смен знал, что общество охотников не в состоянии выделить ему необходимую для кругосветного путешествия сумму, поэтому совет книги не оставил без внимания.

Занялся он еще изучением модного тогда эсперанто — универсального международного языка. Язык удобный: алфавит латинский, но букв меньше. Запас слов нужен небольшой, что-то около тысячи корней. Узнать эсперантиста просто — носит зеленую пятиконечную звездочку с надписью «эсперанто». Увидишь такую эмблему у кого-либо на груди в любой стране — подходи и разговаривай.

К его ежедневным поездкам в любую погоду в городе быстро привыкли, и они не вызывали особого внимания. Разве что у машинистов паровозов… Глубокой осенью Глеб перенес тренировки на шоссе, проложенное параллельно железнодорожному полотну. Машинисты, заметив велосипедиста в трусах и в майке, мчавшегося под дождем, а то и под снегом наперегонки с поездом, выражали изумление продолжительными гудками…

Вероятно, этот 1925 год и был бы стартовым, но вышло по-иному. Однажды в институт пришел работник городского военкомата.

— Товарищи, у нас есть одно место на краткосрочные курсы командиров запаса Красной Армии. Сами понимаете, нужен активист и чтобы физически был подготовлен. Могли бы вы предложить кандидатуру?

Вся группа студентов, словно сговорившись, обернулась к столу, за которым сидел Глеб.

— Травин!

— Товарищ Травин, зайдите завтра в горвоенкомат, поговорим.

Через девять месяцев Глеб уже командовал взводом в 33-м стрелковом полку имени Семена Бескова, расквартированном в Ленинграде на Малой Охте. Но от мысли о путешествии он не отказался, менялись только сроки.

Поездка на Камчатку изменила и место старта: теперь он должен состояться в Петропавловске-Камчатском. И вот через два года снова начались регулярные тренировки, теперь уже не на шоссе, а на нартовых дорожках и даже на льду Авачинской бухты. В выходные дни Глеб выбирался еще дальше, за город, на весенний наст. Его спортивный костюм день ото дня становился легче: короткие штаны из «чертовой кожи» и куртка.

Да, но где же другие восковцы, чем они заняты? Михаил Быстров, пристроившись к охотникам, отправился на Кроноцкий, чтобы воочию убедиться в существовании нефтяного источника. Вася Барболин и Серафим Вахомский учились на курсах мотористов: с открытием навигации АКО ждало первые рыболовные катера, а кадров не было. Уральский железнодорожник Барболин с радостью взялся овладевать техникой нового для него морского транспорта, а у Симы были колебания. Вахомский мечтал пойти вместе с Глебом в велосипедное путешествие. Да и Глеб видел в Симе подходящего товарища: ленинградец был находчив, обладал острым глазом и литературным пером. А какое же путешествие без летописца?

Но получилось так, что эти же качества привлекли к Вахомскому внимание окрисполкома, точнее работника финансового отдела Михаила Гавриловича Аристова. Решающая беседа произошла случайно.

Дело было в клубе. Только что закончилось выступление «живой газеты», в которой критиковались пороки как международного, так и внутригородского масштабов. Артисты ушли за кулисы переодеваться. Скрипач Семенов, толстый и томный, начал вальс «Кисаньку». Пары закружились.

— Здравствуйте, гоэлровцы! — Аристов, среднего роста плотный мужчина, пожал друзьям руки. — Говорят, в путешествие собираетесь. Я вот тоже одно время чуть было не укатил.

— Куда?

— В Австралию. Да, да, в Австралию, — подтвердил он, заметив недоуменные взгляды. — Очистили мы в двадцать третьем году Дальний Восток от интервентов. Мировая революция, вижу, задерживается. Что делать? Свет неплохо бы посмотреть. Для начала выбрал Австралию. И знаете, уже визу во Владивостоке добыл, ждал попутного парохода. Да встретился случайно с товарищем по партизанскому отряду.

«Ты что, — говорит, — Советскую власть завоевывал, чтобы потом у австралийских буржуев батрачить?»

И пошел меня честить.

«А может, тебе горы шерсти и золота понадобились?»

А на чорта мне золото, просто мир поглядеть охота. В общем, пошли мы с ним к только что назначенному председателем Камчатского окрревкома товарищу Вольскому. Рассказали, кто мы такие, об Австралии, конечно, умолчали и с первым пароходом — сюда. Приехали, нас уже ждут. Денежную реформу проводить надо, менять всю валюту на полновесные советские деньги. На Камчатке тогда ходили и доллары, и английские фунты, и японские иены, и царские бумажки. Вручили мне двадцать два мешка с серебряными монетами — полтинниками, рублями, гривенниками. Каждый мешок больше пуда. Дали инструкцию, как менять, и отправили с нартовым обозом. Так я вместо Австралии на мыс Африка попал, что на нашем восточном побережье, — улыбнулся рассказчик, — А сейчас большое дело заворачивается с кооперацией. По боку даем американским купцам. По этой линии нам в отдел требуется уполномоченный, деловой парень, честный, чтобы жулика насквозь видел, а главное — с народом умел поговорить. Как, товарищ Вахомский, смотришь? Ты, по-моему, подошел бы…

Спалось друзьям плохо. Серафиму предложение очень понравилось, но ведь Глеб тогда останется один. Переживал и Глеб…

* * *

Весна в Петропавловске не бурная: сугробы становятся ноздреватыми, садятся, садятся — и вдруг проглянет земля. Снег отступает в горы, а следом за ним бежит юная зелень. Деревья, особенно березы, еще долго стоят нагие, Но когда настанет пора — конец июня — зеленый шатер зашумит по всем сопкам, раздолам, по берегам. И пусть эта пора захватит березку со стволом еще окруженным снегом, все равно такая березка зазеленеет, откликнется на зов поздней но верной камчатской весны.

Если подняться на сопки, окружающие с востока Петропавловск, то окажется, что между ними раскинулось плоскогорье с редким парковым лесом, высоченной сочной травой, с родничками. Это любимые места гуляний Веры и Глеба. Девушка, сильная, гибкая, поднималась по крутизне, словно под ногами были не скалы и осыпи, а асфальт. Она, как коза, прыгала с камня на камень, перебираясь через потоки. А поднявшись наверх, сразу же мчалась к какому-то, только ей ведомому роднику напиться.

Глебу нравилась вдохновенная порывистость Веры. Сам же он казался себе прозаично-обстоятельным…

Наклонившись над крошечным озерцом, образованным родниками, они пили, пили, ловя в водяном зеркале отражение лиц, глаз друг друга. Глеб, придерживая девушку, положил руку на ее плечи… Ох, и долго же они тогда пили!

Близилось лето. Глеб начал готовиться к намеченному велопробегу на север. Самое сложное — подыскать надежный велосипед, легкий на ходу, устойчивый и прочный. К сожалению, отечественных велосипедов пока не было, а иностранные…

Первый приобретенный Травиным велосипед был «лейтнеровский». Он легок на ходу, но капризен, требовал постоянного ремонта; второй — гоночный, немецкий, имел очень слабую раму; третий — французский — колеса уменьшенного размера, короткую раму, плоское седло. Приобретенный уже на Камчатке японский велосипед тоже не годился. Как быть? Глеб обратился в Акционерное камчатское общество, написал заявку с полной характеристикой необходимой машины. Туда же вписал просьбу о специальном оборудовании, рассчитанном на длительное путешествие: компас, счетчик километров, миниатюрная радиоустановка, метеорологические приборы, вместительные герметические багажники и запасные части. Через полгода, в Петропавловск пришел большой пароход-снабженец. Глебу сообщили, что заказанный им велосипед прибыл.

…Перед ним странная на первый взгляд машина. Рама низкая, передняя вилка двойная, да еще с дополнительным креплением, седло широкое с двойными пружинами, у колес дубовые обода с никелевой облицовкой, шины однотрубные, составляют единое целое с камерами. Велосипед ярко-красный с белыми эмалевыми стрелами, на раме марки американской фирмы «Принцетон». Из запасных частей с велосипедом пришли три циклометра — счетчики оборотов колеса, масляные сигнальные фонари, две запасные цепи, два ската, педали, насос, клей, изоляционная лента и плоскогубцы. И увы, ничего «специального». Пришлось заняться кустарным дооборудованием и брать с собой уже не миниатюрные приборы, а такие, какие можно достать. Приобрел фотоаппарат «Кодак» и запас пленки к нему, заготовил «железный паек» — неприкосновенный запас галет и шоколада. Из одежды — две пары носков, рейтузы, трусы, майки, полотенце, носовые платки. Все было аккуратно уложено в багажных сумках, с боку прикреплены запасные скаты. Общий вес загруженного велосипеда составлял восемьдесят килограммов, таков же и собственный вес. Итого — 160 кг. Нагрузка весьма солидная.

Первые испытания дали хорошие результаты. Очень практичным оказался педальный тормоз, позволявший спокойно спускаться с гор.

Но мы забежали несколько вперед. Пока еще пароход только ждали. Были тренировки, разговоры, обдумывания маршрута. В Петропавловске гадали, как отнестись к столь сногсшибательной спортивной инициативе.

Молодежь дружно проголосовала — за! Глеб был первым велосипедистом на Камчатке и как-то незаметно из псковского спортсмена превратился в камчатского. По крайней мере, петропавловская молодежь считала его твердо своим и путешествие рассматривала как свое общественное дело.

…— По-моему, надо твой маршрут обсудить на заседании секции краеведческого общества, — заметила как-то Вера.

В этот же день Глеб зашел к преподавателю географии и естествознания городской школы Прокопию Трифоновичу Новограбленову, известному камчатскому краеведу и председателю общества.

— Попробуйте для начала свои силы на Камчатке, — посоветовал Новограбленов.

— Испытайте свое уменье, выносливость в местных, как говорится, условиях. Это, пожалуй, самый колоритный полуостров на земном шаре и, кстати, без единой дороги. Я только что вернулся из ботанической поездки вокруг Ключевского вулкана. Трудное, но поучительное путешествие. — Учитель встал и протянул небольшой, старинной работы топорик с рукояткой, прикрепленной ремнями. — В Ключах старик Чудин подарил. По бытующему там преданию, это первый железный топор, появившийся на Камчатке на смену каменным. Когда ительмены увидали, как он легко входил в ствол лиственницы, то пришли в ужас и в страхе шептали:

«Наш лес сгнил!»…

— У меня есть деловое предложение, — подумав, заключил Новограбленов. — Я уже несколько лет не бывал на Аваче. Давайте проведем туда экскурсию. Подберите группу товарищей и в ближайшие дни двинемся. Как смотрите?

— Безусловно, согласен — ответил Глеб. — Из наших демобилизованных Василий Барболин пойдет, он железную дорогу через Камчатку проектирует, ему это полезно, — улыбнулся Глеб. — Наверное, Вера Шантина…

— Вера, конечно. Моя ученица, смелая и выносливая девушка. Остановимся на четверых. Заходите вместе и договоримся детально. Со своей стороны я добьюсь, чтобы поход был включен в план работы краеведческого общества.

Глава 3. Умный в гору не пойдет…

АВАЧИНСКАЯ сопка вместе с Козельской и Корякской образуют гигантский вулканический «трезубец». Шириной он чуть не в сотню километров, а высота каждой «зубца» приближается к трем километрам. Вокруг — тундра и лес. Охотничья тропа, по которой шли из Петропавловска экскурсанты, то кружила в зарослях кустарника, то тянулась аллейкой посреди залитого светом березняка. Потерявшись в болоте, она вновь выбегала на косогор. Сахарная голова Авачи сверкала совсем рядом, но до нее по прямой тридцать километров. К подножью подошли только к концу дня. Под ногами заскрипела растертая в порошок серая пемза. Громадные голые поля, пересеченные коричневыми полосами камней — вулканических бомб и потоками остывшей лавы, протянулись на десятки километров, спускаясь местами в океан. И все же среди этого царства мертвого камня нет-нет встречалась крошечная рощица искривленных березок, жимолости и кедрового стланника.

— Вот тут, пожалуй, и разобьем лагерь, — остановился около такого оазиса с журчащей речушкой Новограбленов. Прокопий Трифонович с тревогой поглядывал на окутанную тучей вершину Корякской сопки — самой северной и самой высокой среди трех вулканов. — Коряка шапку надела — жди непогоды, — заметил он.

— Ну что же, отсюда полюбуемся вулканом и то неплохо, — возразил Василий Барболин. — На Урале говорят:

«Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет»…

Все рассмеялись.

— Это нас не касается, мы — пскобские, — отозвался Глеб.

— Предлагаю варить уху! — крикнула Вера. Она возилась у ручья со свежим, только что пойманным, точнее заколотым гольцом.

— Лучше по-псковски зажарим, — предложил Глеб. Вбив около костра два заостренных колышка, он насадил на них в виде перекладины распластанную тушку рыбы. — Таким методом мы все что угодно готовили в походах. Условие ставилось жесткое — никакой посуды.

— Свежекопченая юкола, — говорила Вера, уплетая зажаренного менее чем за полчаса гольца. — Вкусно!

Внизу смеркалось, а вершина Авачи, обложенная языками ледников, пылала костром в лучах невидимого солнца.

— Красиво! — загляделась девушка.

— Но пока бесполезно, — добавил Новограбленов. — А жаль. На Камчатке полтораста вулканов, из них три десятка действующих. Какая колоссальная энергия пропадает. В 1923 году мне посчастливилось участвовать вместе сВладимиром Клавдиевичем Арсеньевым в обследовании кратера этой сопки. Вместе с нами делал восхождение и первый председатель Камчатского губревкома товарищ Савченко… Картина, помню. Дышать нечем, бьют фонтаны горячей воды с паром, громадные камни пышут огнем. Ну, сейчас, думаешь, фыркнет древнеримский бог Вулкан, рассердившись на наше невежливое вторжение, — и поминай как звали.

«Если бы отвести это тепло в Петропавловск, бухту можно согреть, — заметил Арсеньев«.

«Рациональнее на месте в электрическую энергию перерабатывать, а уж потом ее куда угодно отведешь», — возразил ему Савченко.

Подключился и я к разговору. Словом, на дне кратера действующего вулкана открылась конференция по использованию вулканического тепла…

— А ведь, в самом деле, — помолчав, продолжал свою мысль Новограбленов, — природа, несколько обидев Камчатку солнцем, словно нарочно наставила повсюду в ней эти «печки», только надо уметь ими обогреваться. Пока же все подземное тепло вылетает, так сказать, в трубу. Если подсчитать калории, которые выделяют наши вулканы, то на Камчатке климат окажется не хуже кавказского… Впрочем, я вижу, что за лекцией несколько поотстал в насущных вопросах. Глеб Леонтьевич, вы не можете поджарить еще одного гольца замечательным псковским способом. Правда, когда я учился в Томском университете, мой товарищ отрекомендовал его «томским»…

Назавтра вышли чуть свет. Местность с каждым часом менялась. Уже далеко позади остались березняки и буйные заросли кедрового стланника, исчезли рощицы. Перед глазами — голое лавовое плато. Когда-то это был поток раскаленной густой массы, а сейчас — нагромождение каменные глыб серовато-зеленого цвета. Вверх тянулся крутой базальтовый гребень, упиравшийся в ледник.

Вдруг в лицо пахнуло резким запахом сероводорода.

— Фумарола, — отметил Новограбленов. — Трещина с выходом газа или пара.

В самом деле, неподалеку, у острого пика, прижалось небольшое газовое облачко. Оно казалось совсем легким, почти прозрачным.

К обеду следопыты достигли высоты двух тысяч метров. Первым шел Новограбленов. Ощупывая ледорубом каждую пядь, он осторожно обходил трещины, ненадежные камни и осыпи. За ним двигался Василий Барболин, затем Вера. Замыкал Глеб.

— Часам к пяти вечера будем на вершине, — заявил Василий.

Прокопий Трифонович в ответ показал ледорубом на Корякскую сопку, вокруг которой со вчерашнего дня кружился клубок туч. Сегодня он словно раскручивался, захватывая разрозненные мелкие облачки, становясь с каждым оборотом массивнее, плотнее и приближаясь к Аваче. Вскоре пошел снег, поднялся ветер, завьюжило, закрутило…

Непогода застала группу всего в пятистах метрах от кратера. Но дальше — ни шагу. Палатку натягивали под ураганным ветром на леднике. Площадка крошечная, а рядом сброс. Привязались ремнями друг к другу и легли.

…Пронизывающий холод, грохот срывающихся с утесов камней; темень, мокрый снег. Стены крохотной палатки обвисли и легли на прижавшихся друг к другу людей.

— Ну как, Глеб, пословица насчет «умный в гору»? — пробует шутить Василий.

— Советую вспомнить другую — не в свои сани не садись, — парирует Глеб.

— Это верно, я не высотник, — честно соглашается Барболин.

…Вася, Вася. Тебе в самом деле не повезло с «высотой». Не удастся тебе строить железную дорогу на Камчатке, но будешь ты мотористом на первых колхозных ботах. А потом пошлет тебя партия прокурором в Чаунский район, на Чукотку. Будешь ты сражаться с бандитами — остатками скрывающихся от народной кары белогвардейцев и всякими контрабандистами. Избежишь многих опасностей а погибнешь нелепой, случайной смертью — упадешь с коня…

Хуже всех в палатке Прокопию Трифоновичу: он самый высокий, длиннее даже Барболина, лежит, скорчившись в три погибели, но стоически переносит невзгоды.

…Ветер утих только к утру. Прекратился снегопад, снова установилась солнечная погода. Решено на штурм вершины идти по гребню. Правда, он пересечен базальтовыми столбами, но все же это лучший путь, ведь по сторонам — сбросы, крутые ледники, из которых выпирают острые ребра скал с расщелинами и камнепадами.

Придерживая друг друга ремнями, предупреждая об опасностях, альпинисты шаг за шагом приближались к кратеру. Теперь вершина уже выглядела по-иному. Ее конус через определенные промежутки времени заволакивали тучи дыма и газа. Иногда газовое облако вырывалось из жерла и, подобно лавине, скатывалось вниз по склону. Ближе к вершине под ударами ледорубов стали обнажаться слои потемневшего пепла. До кратера оставалась какая-то сотня метров. Его шумное дыхание, свист и шипение уже отчетливо слышны. Но вот снова путь преградила дымовая завеса.

— Давайте с тыла! — скомандовал Глеб. Он уже освоился с сюрпризами вулкана и дважды вставал ведущим, попеременно с учителем.

— Вера, заходи первой! — Глеб остановился, пропуская девушку.

Наконец у всех вырвалось дружное ура. Перед альпинистами зияла огромная зазубренная воронка кратера. Снега не было, под ногами хрустел темно-красный вулканический шлак. Отвесные стены в расщелинах. Дно кратера загромождено гигантскими остроконечными и круглыми глыбами. Из-под камней выбивались струйки пара и газа. В центре песчаная площадка. Песок удивительный: вся его зыбкая масса жила. На ней, как на манной каше, то и дело вздымались песчаные пузыри. Лопаясь, они рассыпались, выбрасывая газ. И любопытно, что то место, где они рождались и исчезали, сразу же покрывалось ярко-желтым пятном серы. Слышался подземный гул…

— Автор библейского ада, прежде чем описать его, наверное, побывал здесь, — полусерьезно заметила Вера. — А какая красота кругом!

И в самом деле: темно-зеленые просторы, окаймленные лентой океана на востоке, и горы, горы, горы…

Через день экскурсанты вернулись в Петропавловск. В Авачинской бухте стоял пароход, первый в эту навигацию. На нем и прибыл велосипед.

* * *

Каменным узлом перевязала природа начало двух главных камчатских хребтов — Срединного и Восточного. Их ветви, увенчанные конусами вулканов, протянулись отсюда далеко на север полуострова. Между хребтами широкая долина реки Камчатки. Когда еще никто в Европе не знал о существовании полуострова, эта река уже значилась на карте и получалось так, что текла она на материке, где то по соседству с Амуром…

Идея пройти из Петропавловска-Камчатского на велосипеде в долину Камчатки родилась как продолжение испытания в «местных» условиях, предложенного Новограбленовым.

Еще в 1910 году почтово-телеграфное ведомство, сооружая телеграфную линию с восточного побережья полуострова на западное, проложило от Петропавловска до села Большерецка дорогу протяженностью в двести верст. Проходила она через долину реки Авачи, куда и намеревался попасть прежде всего Глеб.

Август — лучший месяц на Камчатке, где природа передвинула времена года на три-четыре недели назад. Раннее утро в камчатском лесу отличается, может быть, тем что здесь не слышно голосов певчих птиц, во всем остальном оно такое же, как и на Псковщине. Но лес другой. Глебу полюбилась каменная береза, привольно раскинувшаяся по холмам. Он видел в ней своего товарища по духу. И мощный, закаленный холодными ветрами ствол с толстой бронзовой корой, и отсутствие плакучести у кроны, и своеобразное направление роста вершиной по ветру — все приспособлено к борьбе с суровым климатом. Ее массивы, перемешанные с подлеском из тальника, жимолости и рябины, уходили с одной стороны к морю и к гряде курившихся вулканов — с другой. Красно-оранжевые склоныАвачинской сопки, обложенной по лощинам длинными, лучами ледников, сияющая вдали синь океана и удивительно яркое солнце над головой — все неповторимо, прекрасно, величественно…

Дорога бежала вдоль телеграфных столбов. Она несколько раз спускалась в пади, кажущиеся сверху бездонными из-за темно-зеленого бархата густой растительности. От многочисленных спусков и подъемов Глеб порядочно вспотел, на ладонях отпечатался узор рукояток руля. Длинные волосы — он уже почти год ходил без кепки — пришлось стянуть ремешком. Но велосипед столь же быстро катил по дороге. Кое-где на колею выбегал какой-нибудь отчаянный куст красней смородины или жимолости — камчатской вишни. Тогда Глеб, не останавливаясь, только протянув руку, захватывал гроздья спелых сочных ягод и набивал ими рот.

Открылась дельта реки Авачи, окруженная с обеих сторон тундрой. Но дорога благоразумно вильнула в сторону вулканов и снова посуху заюлила меж камней к паромной переправе. На другом берегу Авачи-село Елизово, названное по имени погибшего в гражданскую войну командира партизанского отряда учителя Георгия Матвеевича Елизова. Село большое и богатое. Дома, как в Петропавловске, крытые тесом и даже железом. О достатке хозяина камчатского селения проще всего судить по крыше, так как срубить дом из дарового леса не трудно, но крыть… Если беден, то только корьем.

Живут в селе потомки русских, смешавшиеся с корякамиэвенамиительменами. Речь русская, но с большой путаницей в шипящих, которые больше произносят, как «с» и «ц».

Впрочем, Глеб не ставил перед собой задачи вести этнографические изыскания, единственное, что он постарался точно разузнать, это как держаться, чтобы выйти на перевал — Начикинский косогор.

От Елизова дорога все уже и уже. В тени, в низинах — застоявшиеся лужи, на сол

нцепеках пыль. У небольшого селения Коряки она круто повернула влево и запетляла по падям. С юга вздымались лесистые сопки, с севера, будто крепостная стена, — Ганалы. Ганальский хребет, увенчанный пиками-«востряками», сплошной стеной падает в Авачинскую долину. В обход по его западным отрогам с незапамятных времен проложена тропа. На нее-то и хотелось попасть Глебу.

травин книга3«…На севере, словно крепостная стена, поднимались Ганалы»

Чем дальше в горы, тем уже и глубже тропа и к тому же сильней ветер. Секрет прост — через ущелье ветру свободный проход с Охотского моря в Тихий океан. Вот он и дует, почти не переставая, в эту геологическую «трубу».

Через каждые тридцать-сорок километров — село, десяток строений у реки. Возле домов юкольники — в несколько рядов жерди с навесом, под которым сушат юколу, обезглавленную и распластанную пополам рыбу. Ловят ее во время массового хода на нерест. Река перегорожена нехитрой плотиной из кольев и жердей с несколькими проходами, которые ведут в небольшие огороженные решетками участки. Когда рыбы набьется полно, ее оттуда вытаскивают. Метод нехитрый, но очень вредный для нормального движения рыбы на нерестилища. Ведь икрометание лососей происходит один раз в жизни и обязательно в реках или озерах. Мальки подрастут и уходят в необъятный океан, чтобы возвратиться в свою колыбель взрослыми рыбами. Вымечут икру и тоже погибнут. Глеб видел их — уже потерявших силы, избитых о бесчисленные камни, с изменившимися уродливыми телами, но все еще стремившихся к верховьям реки, чтобы дать жизнь потомству.

Прошло уже три дня, как он выехал из города. От селения Начики, известного на весь полуостров горячими целебными ключами, начался подъем в горы. Перевал особенный: карабкаешься по крутизнам, пересекаешь заросли, гольцы — и вот, когда ты уже почти наверху, высоко под облаками, вглядываешься и видишь перед собой не спуск, даже не камень, а ядовито-зеленое море тундры. Это высокогорная Ганальская тундра. Она раскинулась почти на сотню километров и лежит в чаше высоченных горных отрогов. До Ганальских востряков теперь вроде бы рукой подать. Пики, которые издали казались одинаковыми, приобрели каждый свои особые формы. Один напоминает крадущегося человека, другой — вставшего на дыбы медведя, в стороне камень поменьше, похожий на собаку, а в итоге — законченная экспозиция медвежьей охоты. Массивы хребтов уходят на восток и запад. Недаром этот горный узел назван вершиной Камчатки. Здесь скат на обе стороны полуострова. В Ганальской тундре начинаются многие реки, одни текут в Охотское море, другие — в Тихий океан. Река Камчатка, в долину которой направился Глеб, впадает в Тихий.

Поселков нет, но тропа, как и всюду, приводит к людям… Что там виднеется впереди? Сначала Глеб подумал, что это стога сена. Ехал быстро, не боясь проколов: тропа чистая и плотная, только колея ее глубока. Приходится иногда сходить с велосипеда, чтобы вытащить из спиц клок травы или прутик карликовой березы — прицепится тоненькая плеть иногда метра два длиной, а на конце торчком миниатюрная крона.

Только разглядев пучки шестов над «стогами», Глеб понял, что это юрты. А вот там, на зеленом склоне горного отрога, словно россыпь серых камней, — оленье стадо пасется. Оттуда слышно потрескивание сталкивающихся рогов.

Вскоре Травин окружен толпой черноглазых широкоскулых людей, одетых в красочные, порядком потрепанные одежды, — видно, издали прикочевали. Мужчины и женщины в пестрых, сшитых из ровдуги (оленьей замши) кафтанах, из-под которых выглядывают подолы обшитых мехом и бисером передников и ровдужные штаны с торбазами. На женщинах одежда ярче, богаче и звонче. Именно звонче. Каждый шаг эвенки, особенно если она молода, отзывался звоном. Брякали и звенели подвески: кольца, металлические бляшки, колокольчики и даже цветные камушки. Больше всего украшений на передниках, которые называются нэл.

Эвены только что прикочевали в Ганальскую тундру В горах меньше комаров, лучше оленям. Готовь сколько надо юколы — кругом реки. Истоки их так близки, что говорят: «Лосося живым из реки в реку можно перенесть».

Оленеводы налаживали жилье. Основное дело — установку яранг — производили женщины. Глеб хотел помочь, но его услуги выглядели поистине медвежьими. По-видимому, так они и характеризовались в болтовне женщин, которые, от души смеясь, позвякивая нэлами, пробегали мимо него с шестами, перекладинами, пологами, приставляя все точно на место, ловко завязывая бесчисленные ремешки.

Через какой-нибудь час на голом месте вырос поселок не то чтобы красивых, но для летней поры очень удобных жилищ. В юрте семья, а кое-где и две, отгороженные друг от друга пологами из оленьих шкур. Затрещали костры, на; которыми висели эмалированные и медные чайники, котлы с олениной.

Эвены, особенно молодые, собрались в большой юрте, куда пригласили Глеба.

После ужина хозяйка подала извлеченные из специальных кожаных мешочков чашки и мелко наколотый сахар.

Железный олень, быстрый олень.
На нем кочует приятель наш Травин.
У железного оленя ноги быстрые, тонкие,
Когда бегут, их совсем не видать, —

запел кто-то.

Глеб перекатал всех ребятишек.

Поздно вечером танцевали норгали…

Разряженные мужчины и женщины медленно-медленно пошли вокруг костра. Хоровод, подчиняясь ритмичным ударам бубна, убыстрял или замедлял движение. Танцующие при этом приседали друг перед другом, поводили плечами, бедрами, покачивали в такт головами. Гул бубна и мелодичный звон бесчисленных бубенчиков на нэлах, шуршание бус, яркие костюмы и гибкие ритмичные движения — все это слилось в единую симфонию. Часто слышались слова, похожие скорее на придыхание, — это со стороны танцующих, а зрители дружно вторили:

«Норгали! Норгали!».

травин книга4Чукчи, замечательные художники, вырезали на память
спортсмену пластинку из моржовой кости

Говорят, норгали — танец, изображающий жизнь оленя. Вот видишь, табун мчится от опасности, вот он спокойно пасется. Вот табун устал, он идет все медленнее и медленнее. Вот табун спит. И снова утро!.. Танец становится стремительнее, движения смелее, рисунок жестов изящнее. Звонче и звонче подпевают бубну нэлы, выше поднимается костер, И декорацией этому удивительному, уходящему в далекое прошлое танцу-спектаклю служит тундровая даль, обрамленная кружевами скал.

— Мы орочелы-оленеводы, — подсел к велосипедисту пожилой эвен с худощавым энергичным лицом.

— На зимней стоянке у нас есть школа. Хорошая школа. И учительница славная — Ольга Порфирь Орлова. Не знаешь?..

Когда она ехала к нам на Быструю, пурга лютовала, три дня в юртах сидела. Ее вез Банаканов Конон. Знаешь?.. Как же, председатель Тузрика. Сейчас на Быстрой остался, большие юрты там строит из лиственницы — «эссо» по-нашему.

Приехала Ольга Порфирь. Поглядел шаман и сказал:

«Из-за нее пурга: священный Алней — это сопка, перевал — не любит, когда баба по его тропе едет, да еще русская. Она не понимает, что духа задобрить надо, бросить кусочек юколы, листик табаку…».

В школе и печка есть. Чугунная. Мы ее разожгли, а пол горит. Что делать? А Ольга Порфирь помогла.

«Надо, — говорит, — камни под печь положить, а вы ее на голый пол поставили».

Смешная, не понимает, где взять камни, ведь они священны?.. Тогда я на теплую речку Уксичан сходил, достал со дна несколько камней. Спрятал их от духов в мешок и принес в школу. Потому, что в школе надо учиться, а без огня — все буквы на языке замерзнут.

Что, думаю, Ольга Порфирь с камнями будет делать? А она их по одному засунула под каждый угол печки, потом разожгла в ней костер. И верно, больше пол не горел, а в школе тепло и дыма нет, не то что в юрте. Все стали ходить в школу учиться — и ребята, и старики.

Ольга Порфирь студент была, она всех знала, каждого в книгу записывала — перепись народов северных окраин делала. Знаешь?

— Знаю. Эта перепись в прошлом году закончилась, — смог, наконец, проявить свои познания Глеб.

— Ты подумай и Ольгу Порфирь вспомнишь. Такая веселая, большая. Она из города Ленина.

* * *

На следующий день Глеб пробивался через заросли шеломайника — высокой трубчатой травы в истоках реки Камчатки. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась обширная долина. Среди зелени поблескивали зеркала озер, речные петли — «кривуны». По обеим сторонам синели хребты — Срединный и Восточный.

Он решил идти вдоль берега реки. Протоки, заваленные плавником, корягами и телами погибших лососей, наводили на грустные сравнения. Нет, это не Великая, с ее песчаными пляжами, плесами и нежным воркованием на стремнинах, этот мутный горный поток с водоворотами, дышащий холодом, с берегами, где трава, как деревья, а деревья — карлики.

Шагая по отмелям, перебираясь через хрустящий под ногами пересохший валежник, с велосипедом на плечах переходя вброд протоки, Глеб все-таки держался главного русла. С каждым десятком километров река становилась шире, спокойнее. Спокойнее становилось и на душе.

Снова пошли березовые рощи, распрямился ивняк. Луга суше и обширнее. И снова рощи. Места настолько хороши для жизни, что кажется сейчас из-за соседней кущи выглянет большое село… Но ничто не напоминает о человеке.

Трудно только после захода солнца. Комары, которые и днем не давали покоя, вечером стервенели. Выручал костер-дымокур. А к утру — зубы выбивают дробь, волосы сырые от росы, а то и заиндевели. На Камчатке говорят: «Что сопка, то погода». В Камчатской долине, например, как на Алтае, родятся ячмень, рожь и даже пшеница. Но главное хозяйство — летом рыба, зимой — охота на соболя, на горностая, на горного барана… А хлеб, пшеничка — вроде баловства! Еще при царице Анне привезли сюда крестьян с Лены. Вместе с зерном, со скотом, чтобы хлеб сеяли. Привезли и забыли.

Мильково — в центре долины. Это одно из самых больших и старинных селений полуострова. Тут обосновались потомки казаков-землепроходцев. Обличием они не отличаются от коренного населения — результат смешанных браков. И хозяйство смешанное — рыба, соболь, а кое у кого — огороды. О русской старине села свидетельствует каменный круг для размола зерна — жернов, оставшийся от работавшей здесь когда-то мельницы, и редкие в наше время имена жителей: Ксенофонт, Клион, Ион, Конон, Венедикт…

Секретарь комсомольской ячейки Владимир Подкорытов попросил Глеба провести беседу с молодежью. Владимир — из самых боевых. Местная комсомольская ячейка под нажимом попа и богатеев чуть было не распалась. За то, чтобы ее сохранить, голосовало на собрании всего три человека, причем двое попросили не заносить их фамилии в протокол, боясь расправы богатеев. А Подкорытов сам вписал свою фамилию и на следующий же день начал борьбу за сколачивание новой ячейки…

Собственно, лекции не получилось, был просто душевный разговор. Сидели на берегу реки и мечтали, как эта долина покроется полями, а может быть, и садами, как здесь загудят тракторы. К сведению нетерпеливого читателя можно добавить, что уже в 1936 году большая группа мильковских колхозных хлеборобов будет отмечена орденами за высокие урожаи зерновых, ныне же Мильковский район снабжает семенами пшеницы и ржи полуостров и даже охотское побережье материка.

В Милькове Глеб взял бат — лодку, выдолбленную из ствола, тополя. Он решил спуститься отсюда по реке до океана. Трудно сказать, что легче, — продираться через лесные дебри на велосипеде или управлять вертким батом на стремнинах горной реки. Глеб плыл один. После третьего купания он кое-как освоился с коварным челном, и дальше все пошло нормально.

Сразу же за Мильковом лес изменился. Он подступил вплотную к реке и раскинулся вольготными чащами. Хозяйка — даурская лиственница. Кое-где светлые пятна березничков, тополевые рощи и осинники. Река становилась шире, протоки удлинялись. Убегая далеко в сторону, они казались новыми речками. И только перед выходом в океан река снова собрала их в единую могучую струю, пробиваясь через каменные щеки между вулканами Ключевским и Шевелучем.

В самом устье реки — село Усть-Камчатск. На рейде — пароход, на берегу дымят два консервных завода: один советский, принадлежащий АКО, другой японский — концессия…

Между рейдом и берегом — бары, наносные песчаные мели. Даже при небольшом ветре бары страшны, образующиеся на них завихрения волн выворачивают иногда со дна камни. Для неосторожного или неумелого моряка на барах каждый вал может стать «девятым».

На рыбацком кунгасе Глеб добрался до парохода и через двое суток вернулся в Петропавловск. На удивление многим, спортсмен отказался от заготовленного уже заграничного паспорта для кругосветного путешествия. Посоветовавшись с товарищами, он объявил план нового маршрута, не менее интересного и сложного: пройти на велосипеде по границам Советского Союза, включая Заполярье, то есть по замкнутому кругу.

Глава 4. Член спортивного общества «Динамо»

НЕ БЫЛО ни митинга, ни торжественных проводов.

— Рассматриваем твой поход, товарищ Травин, как агитационный, как первый камчатский велопробег! — Это, пожалуй, единственная фраза «высокого штиля», которую услышал Глеб на пирсе. Сказана она была от имени петропавловской молодежи.

Слова суховаты, но от них как-то потеплело на душе… Ведь по-всякому говорили в городе о его походе. Обидные эпитеты приходилось выслушивать не только от «стружек», как в Петропавловске называли небольшую группу «бывших», не раз выражали сомнения также и свои, уважаемые люди. Вот почему Глеб так ждал этих слов: одно дело — быть спортсменом-одиночкой, штурмовать пространства для личной славы, и совсем иным смыслом наполняется твой каждый шаг, когда действуешь ты от имени коллектива…

А прощанье шло своим чередом. Один за другим пожимали руку товарищи, старые друзья-восковцы — Василий Барболин, Михаил Быстров, Серафим Вахомский…

— Глеб, мы будем тебя ждать. Очень ждать, — сказала Вера.

Глеб сжал руль велосипеда так, что онемели пальцы. Ведь не сказано еще самое главное… Эх, вот так, прямо, при всех, очертя голову и бухнуть:

«Я люблю тебя, Вера Шантина…».

Но комсомольцы суровых тридцатых годов стеснялись «нежностей». И, уже зайдя на палубу парохода, на котором ему предстояло следовать до Владивостока, Глеб понял, как никогда отчетливо, что ему, в самом деле, невозможно сюда не вернуться…

Это было 10 октября 1928 года.

* * *

Передо мной карта Родины, на которой красными кружками проставлены пункты, где велосипедист регистрировал проезд. Они непрерывной цепочкой тянутся вдоль линии великой транссибирской магистрали, у Барнаула резко скатываются вниз, в Среднюю Азию; образовав тысячекилометровую петлю возле южных городов Узбекистана, уходят через туркменские пески к Каспию. Дальше яркая полоса кружков пролегла по Кавказу и Крыму, пересекла Украину и через Москву, Ленинград, Петрозаводск подошла к Мурманску — начальному пункту Северного морского пути.

травин книга5Больше всего меня заинтересовал паспорт-регистратор туриста

Чем глубже в Арктику, тем сложнее цепочка маршрута, тем шире разрывы между ее красными звеньями. После Архангельска следы Травина видны в Большеземельской тундре, на Вайгаче, Диксоне…

В паспорте-регистраторе вытянутые, квадратные, круглые, эллипсовидные, большие и маленькие, всех цветов печати содержат надписи, которые звучат в наше время странно: «Временная организационная комиссия Ненецкого округа», «Большеземельский кочевой самоедский Совет», «Авамский родовой Совет» и так далее. Каких-то три десятка красных кружков на двадцати девяти тысячах километров арктической береговой полосы от Мурманска до самого Уэлена. Значит, в среднем каждый перегон, который преодолевал велосипедист от жилья к жилью, или, как говорят на севере, от дыма к дыму, составлял около тысячи километров.

Одним из основных принципов спортсмена было — провести путешествие с наименьшими затратами. У него имелось все необходимое для начала: хороший дорожный велосипед, некоторая сумма денег, навыки охотника, ну и, конечно, надежда, что в трудную минуту ему помогут, выручат. Второй принцип — это железный режим: двигаться при любой погоде, независимо от состояния дорог, не меньше 10–12 часов в сутки, питаться два раза в день, после подъема и перед сном; пить только во время еды, то есть тоже два раза. Ночевать там, где застанет установленное время. Одежда, как говорят моряки, «форма ноль» — трусы и майка. Зимой — дополнительно пара белья и легкая куртка.

Кто знает, была ли необходимость в таком спартанском режиме, но, думается, не пройди Травин самую суровую закалку в сибирских снегах и среднеазиатских пустынях, вряд ли выдержал бы он переход через арктический Север.

На начальном этапе велосипедист выглядел блестяще. Легкий спортивный костюм плотно облегал стройную мускулистую фигуру. Длинные, спадающие назад волосы перетянуты на лбу кожаным лакированным ремешком. На рукаве зеленая повязка с надписью «Турист-велосипедист» с буквой «Д» — «Динамо». В портмоне — запас визитных карточек.

Ярко-красный велосипед, с белыми эмалевыми стрелами, оборудован двумя герметически закрывающимися кожаными сумками. Первая прикреплена к верхней части рамы, в ней хранится полный набор инструментов и запасные детали. Это — походная мастерская. Сзади, на багажнике, — еще одна сумка с пайком «НЗ» — семь фунтов прессованных галет плюс килограмм шоколада. Здесь же фотоаппарат и зимняя одежда. Емкость саквояжей рассчитана так, что при нужде могут для велосипеда служить понтонами, держать его наплаву. На колесах — циклометры.

Глебу казалось, что ориентироваться в сибирской части пути несложно: грунтовая дорога тянулась вдоль железнодорожной магистрали до самого Иркутска, а дальше, на Томск, шел старинный Сибирский тракт.

23 октября, зарегистрировавшись в Приморском обкоме комсомола, Глеб выехал по шоссе на Хабаровск. С этого момента он прочно на три года сел в седло машины.

Окрестности Владивостока схожи с камчатскими — сопки и пенистые гребни волн за береговой чертой. И зелень, зелень, зелень — причудливое смешение «двунадесяти языков» растительности: к березке прижались назойливые южане — лианы. Вынырнув где-то — од плакучей девственной кроны, они лихо перебросились на яблоню-китайку, По соседству с костром переспевшей рябины чернели кисти винограда, дерево-бархат, с нежной легкой корой, и корявый дуб, северная жимолость и легендарный лимонник — пососи его крошечные плоды, а то и просто пахнущую лимоном веточку — и усталости как не бывало.

Удивительная тайга!.. В лощинах зеленеет хвощ — зимняя пища кабанов, следы их то и дело пересекают пыльную дорогу; где-то далеко в падях слышно, как ревут изюбры.

Солнце пекло по-летнему. Очень тихо, ничто не шелохнется. Усевшись возле ручья под низкой корявой березкой, Глеб скинул майку и с наслаждением стал окатывать грудь, шею пригоршнями холодной воды. Внимание привлекло странное явление — прямо у ног появилась бегающая тень, а ветра нет. Отчего же куст шевелится? Глеб поднял голову и… пружиной отскочил в сторону, на ходу выхватив ружье… На дереве среди листвы шевелился странный толстый сук. Удав!.. Пресмыкающее обвилось вокруг ствола березки, его кольца почти не выделялись на темной коре. Вытянувшись на метр, удав поводил головой, раскачиваясь маятником…

Прозвучал выстрел. К ногам стрелка свалилась первая дичь — тоже одна из причуд дальневосточной тайги.

…Чем севернее, тем мягче рельеф. Сопки переходят в холмы, увалы, а у города Спасска — уже степь с озерами и болотцами.

травин книга6На начальном этапе велосипедист выглядел блестяще

Похолодало. Пролетели на юг птицы. Вскоре начались дожди. Речушки вспухли, загремели, разлились. От шоссе осталась одна телеграфная линия. В такую погоду, в начале ноября, путешественник въехал в Хабаровск. Точнее, вошел — отказали скаты. Конструкция их, вероятно, не рассчитывалась на раскисшую дорогу. Шина и камера, как уже говорилось, представляли единое целое и крепились на ободе вентилем. Проколы чинились просто: обвертывались изоляционной лентой — и все тут. Но дефект оказался очень существенным: намокнув, шины начинали пробуксовывать на ободах, и вентиль вырывался «с корнем». Глеб не стал их чинить, а приобрел в Хабаровске новые, обычной конструкции скаты со съемной камерой.

И снова в путь. Что день дождливый — ничего: выезд в дождь, говорят, к счастью. Да вот, поднялся Амур. Паром не ходил. Как переправиться? Надежда только на железнодорожный мост. Охрана разрешила велосипедисту перебраться по нему на противоположный берег. Но проложенный рядом с рельсами тротуар настолько узок, что вести в руках тяжело груженный велосипед невозможно.

Самое безопасное — перенести сначала машину, а вторым заходом — груз. Это так называемое «медленно, но верно». Глеба устраивало «верно», что же касается «медленно»… Он посмотрел на уходящую вперед трехкилометровую галерею ажурных металлических арок, потом на узенький двухплашечный тротуар под ногами — и, толкнув велосипед вперед, решительно взмахнул на седло.

Тот, кто бывал в горах и пересекал по висячему мосту ущелье или жался к скале, двигаясь вдоль него по тропинке, может легко представить, какая требовалась выдержка, чтобы ехать строго по прямой над ревущей бездной…

А потом — снова по залитой водой колее или по обочине, мастеря в особо трудных местах перелазы из шестов и веток, на леденящем ветру, проламывая первый ледок. В попутных деревнях остолбенело дивились на полуголого парня, который быстро крутил мускулистыми ногами педали велосипеда, не обращая внимания на вылетавшие — од колес куски холодной грязи.

Осенняя распутица отстала от спортсмена где-то под нынешним курортом Кульдур, только начинавшим тогда свою жизнь. В Кульдуре Глеб прибавил к своему костюму заячьи перчатки, а под трусы натянул шерстяное трико.

Ударили морозы. Травин часто перебирается с набитых кочками дорог на покрывшиеся льдом речки, упорно выдерживая западное направление. Таким «шоссе» послужила, в частности, Зея. В среднем течении этот левый приток Амура почти параллелен железнодорожной линии, уходя от нее километров на сто пятьдесят. Глеб не ожидал ничего хорошего, поворачивая от города Свободного на север по льду незнакомой реки, но в его планы как раз и входило- на первом этапе похода испытать себя и машину в самых трудных условиях. Значит, испытаем…

Все оказалось проще. Молодой лед, чуть прикрытый снегом, а кое-где и вовсе голый, позволял ехать на предельной скорости. Опасны полыньи, но они выдавали себя парящим маревом. Дни стояли тихие. С низких, покрытых лесом берегов сбегали на реку тропы, пробитые в снегу. Вблизи больших сел они сливались в торную, раскатанную до блеска дорогу. Если такое село попадалось к вечеру, Глеб оставался в нем ночевать, если нет — устраивался там, где заставало установленное регламентом время. Впрочем, это не столь уж сложное предприятие — организовать ночлег в тайге. По крайней мере, в сибирском селе этим никого не удивишь. В лесу всегда можно найти удобную, широкую, как стена, корягу с навесом из корней; с избытком тут мягкой пахучей хвои на постель, вволю дров — расщепляй любой смолистый пень. Короче, на пружинистой хвойной постели, постланной между корягой и костром, будешь ночевать, как на пуховике…

Сложнее с питанием. Представляясь в райисполкомах, Глеб всегда имел основание рассчитывать на внимание к физкультурнику-туристу, совершающему переход по стране, тем более, что он никогда не упускал случая выступить с докладом на оборонную тему или с рассказом о далекой Камчатке. Но не только в селах, а и на любой таежной заимке, за крестьянским столом находилось лишнее место для путника. Такова уж чудесная русская «нерасчетливость», которая, как хорошо сказал друг Пушкина, путешественник мичман Матюшкин, «называется от Камчатки до Петербурга гостеприимством». Если же не было поблизости жилья, то выручал меткий глаз, сноровка следопыта. И не так уж беден сибирский лес, чтобы не отпустить смельчаку рябчика, глухаря, а то и зайца. Голодным Глеб никогда не ложился…

Через неделю, покрыв почти семьсот километров, велосипедист вышел к районному центру — селу Зее, расположенному от железной дороги километров на полтораста к северу. Дальше на запад дорога изменилась. Русло реки сузилось. Оно забито снегом, пузырится наледями. Села попадаются все реже. Добравшись до Якутского тракта, Глеб спустился по нему к железной дороге и от станции Невер Двинулся вдоль магистрали в Забайкалье.

Ветры, трескучие морозы и бесснежье. Песчаная, чуть приведенная равнина с прямой, как стрела, дорогой. Если метель, то воздух вместо снега наполняется летящим песком.

Кожа на лице путешественника задубела, волосы стали еще пышнее и гуще.

Ох, уж эти волосы!

— Послушайте, что за странное украшение у вас на голове? — спросили его в Читинском горисполкоме.

— Во-первых, шапки не надо, у меня жесточайший режим экономии, — пытался отшутиться Глеб. — Во-вторых, это своеобразный паспорт — уж ни с кем не перепутают.

— Паспорт все же лучше иметь настоящий, — не принял шутки служащий, просматривая печати в регистраторе. — то же касается поповской гривы, — одолжал он наставительно, — то я бы на вашем месте ее сбрил.

При этом он погладил выпачканной в чернилах ладошкой свою лимонно-желтую лысину. У Травина чуть не сорвалось с языка:

«Вырастите сначала такую гриву, а потом и советуйте», но он сдержался.

— Видите ли, — сказал он спокойно, — мне так удобнее, с длинными волосами. Надеюсь, я тем самым не нарушаю каких-либо параграфов обязательных постановлений Читинского горисполкома? Если нет, то прошу вас, не задерживайте меня. Я спешу…

Но задержаться все же пришлось. Нет, не по метеорологическим условиям: не было ни песчаной бури, ни бурана. Просто дотошный служащий послал-таки запрос о путешественнике в Петропавловск. Ответом он был чрезвычайно огорчен.

— Поезжайте дальше. Пишут, что вы в самом деле спортсмен.

«Что ж, закалка нервов тоже входит в программу», — говорил себе Глеб, колеся по станицам Даурии.

А у Хилока — снова материал для раздумий. Дорога здесь вплотную прижималась к железнодорожному полотну. Глеб еще издали заметил движущуюся по шпалам фигуру высокого человека. Столкнулись. Путник, как путник, с торбой на спине,

— Вам открыточку не надо? — таковы были первые слова пешехода.

— Открытку?..

— Да, да, мое фото. Я Коляков.

— Коляков!.. — Глеб слышал кое-что во Владивостоке о человеке, предпринявшем несколько лет назад пеший поход из Приморья в Москву.

— Ну, как же ваше путешествие?

— Как видите. Кормлюсь распространением собственных фотографий. Когда шел в Москву, жалобы у населения собирал. Был у Калинина, полную котомку заявлений передал… Теперь обратно иду.

— И долго так думаете?

— Михаил Иванович еще в Москве посоветовал закругляться. Но нравится. Вам легко на такой машине — этак всякий сумеет. А вы бы, как я, на своих-двоих…

— До свидания, — оборвал никчемную беседу Глеб. Ему стало горько:

«Уж не думают ли и обо мне так же, как об этом горе-ходоке?».

В самом деле, разного рода «странников» по дорогам попадалось немало, и народ этот был никак не уважаемый. Первая пятилетка! — каждому определено твердое место, каждая пара рук нужна.

«Постой, да имею ли я право в такое время совершать переход?» — думалось иногда Глебу. Понятия — пропаганда физкультуры, туризма, — в подобные минуты ему казались легковесными. Но думалось и другое. Советский спорт — это что, не пятилетка? Чем сегодняшний велосипедист хуже какого-то зарубежного «летучего голландца» — рекордсмена? Разве сегодня выносливость и выдержка выпали из повестки дня? Нет! А если и в спорте встречаются Поляковы, то они есть в любом деле. Он не тунеядец, не любитель легкой жизни, он красный командир, пропагандист физической культуры.

Кстати, чтобы закончить с Коляковым. В 1933–1934 годах в Усть-Камчатске снимался фильм «Девушка с Камчатки». В массовых съемках участвовали почти все жители этого рыбацкого селения. И вот однажды режиссер не мог собрать добровольцев на вечернюю съемку. В чем дело?

На стене клуба висела отпечатанная типографским способом афиша:

«Кругосветный пеший путешественник, лекция!»

Лекция состоялась на самом деле. Путешественник, высокий сухощавый мужчина, говорил очень корявым языком, но, судя по рассказу, он действительно много видел. Сюда, в Усть-Камчатск, прибыл, обогнув Охотское побережье. По его подсчетам, он прошел что-то 30.000 километров и намерен двигаться дальше.

Назавтра путешественника в селе уже не было. Глебу о нем рассказали через несколько лет, но фамилии не помнили. Вероятно, это и был Коляков.

* * *

В конце января показались гольцы Хамар-Дабана, восточной каменной ограды Байкала. Славное море, священный Байкал!..

Дорога от Улан-Удэ пошла через горы, вдоль реки Селенги. Травин решил не огибать озеро. От села Кабанска, вблизи которого железнодорожная магистраль сворачивает на юг, он двинул прямиком через Байкал.

Ледяной покров испещрен торосами — красноречивое свидетельство битвы Байкала с оковами зимы. Глеб прислонил к одной из ледяных надолб велосипед и сфотографировал эту картину. Как же, первые торосы…

Снега мало, оттого дорога лишь угадывается. Проехав километров двадцать, Глеб заметил впереди движущиеся точки и вскоре нагнал небольшой обоз.

— Здравствуйте, товарищи!

Возчики, одетые в тулупы и огромные дорожные валенки, ошалело уставились на велосипедиста, на его трусы, легкую куртку и обнаженную голову.

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил один за всех, теребя заиндевевшую бороду. — Откуда такой смелый?

— С Камчатки.

— ???

Ничто не могло заставить поверить рыбаков, что он добровольно отважился на этакое путешествие.

— Физкультура!.. Ведь так и здоровья лишиться можно, — сетовал старший. — приисков, поди, бежишь, пропился вдрызг?

И только паспорт-регистратор убедил случайных попутчиков, что рассказ — истина.

— Ну ладно, товарищи, прощайте, думаю сегодня выйти к железной дороге.

— К Листвянке? Да и мы туда. Вот рыбу везем. И зачем тебе в Ледовитый океан, не пойму, оставайся с нами рыбу ловить. Чем наше море хуже?

— Рассказывают, — ввязался в разговор второй возчик, — там, где Селенга в Байкал впадает, потайной ход в Ледовитый океан есть. Через него и нерпа сюда пришла.

— Брехня. Наше море само по себе, — обрезал старший.

— Мне пора, — торопился Глеб. — до к вечеру поспеть на ту сторону.

— Ишь ты, шустрый, сто верст в день? — мился старик. — ы постой-ка, — хлопая на ходу шубинками, он потрусил к саням.

— Никишка, дай-ко копченого омулька, — говорил он через минуту. — Тпру!.. Простимся, как надо. Раз уж ты такое лихое дело задумал — все заграницы побить, так ветер тебе в спину» — говорил старик, взволнованно тряся Глеба за руку. — А это, парень, возьми с собой для сугрева, — и бережно извлек — хи поллитровку водки. — Мы обойдемся, а тебе надо. Да и Баргузин, чуешь, поддувать начинает…

— За пожелание спасибо, а вина не надо. У меня зарок, — улыбнулся Глеб. — До Камчатки только воду, да и то два раза в сутки.

— И чего человек казнит себя? — покачал головой дед, все не отпуская руки путешественника. — Ну, раз зарок, то понятно. Прощай, друг. Дай бог, чтобы тебе пофартило…

Через десяток минут возы рыбаков снова казались точками на горизонте.

Других встреч на Байкале не было. Поздно вечером Глеб прибыл в Листвянку, деревянный поселок, раскинувшийся у подножья поросших лиственницей горных отрогов. На другом берегу Ангары, у истока которой приютилась Листвянка, виднелась станция Байкал.

В первый раз Травин увидел сибирское озеро-море год с небольшим назад из окна поезда «Москва-Владивосток». И не только увидел. На одной из прибрежных станций Глеб, несмотря на осеннюю пору, попробовал искупаться. Тогда на Байкале гуляли волны, он властно ревел и швырял чуть ли не под колеса острые языки пены. Когда Глеб кинулся в клокотавший накат прибоя, то испытал чувство охотника, встретившего могучего, дотоле неизвестного зверя: и любопытно, и жутковато, и хочется немедля помериться силами…

А сейчас Байкал послушно подставил свою, закованную в ледяной панцырь, грудь: мол, пользуйся мной как мостом. Глеб и воспользовался, прочертил через озеро тонкую ниточку велосипедного следа. Только все равно мало нового узнал он о «славном море»…

На ночлег спортсмен остановился на Байкальской озерной научной станции. Сотрудник ее — близорукий толстяк, был влюблен в свое озеро.

— Наша станция очень молода, — рассказывал он вечером за чаем. — Открылась только в прошлом году. Теперь музей создадим… Байкал заслуживает собственного научно-исследовательского института. Озеро-загадка. Амплитуда споров о его прошлом колеблется так: одни говорят — озеру семьдесят миллионов лет, а другие — двести миллионов… Пять тысяч видов животных и рыб, причем, многие обнаружены только в Байкале и больше нигде. В общем — самое глубокое в мире, самое богатое живыми организмами, самое чистое, самое загадочное…

— А что это за причалы с арками на берегу? — спросил Глеб.

— Это тоже байкальская эпопея. До того, как были сооружены туннели, транссибирская магистраль прерывалась в Листвянке. Поезда отсюда перевозились на другую сторону на пароме, или правильнее, на ледоколе с рельсовыми путями. Два с половиной часа — и поезд на той стороне, на станции Танхой. Но ледокол во время войны сгорел, а береговые сооружения стоят, вроде памятника…

— Слушайте, а как бы вы посмотрели на такое: объехать на велосипеде весь бассейн вашего озера. Здорово?

— Еще бы! — научный работник от волнения снял очки и начал покусывать дужки. — Еще бы. Триста рек в него впадают и только одна вытекает — Ангара. И озеро, ничего, справляется с такой бухгалтерией, балансирует… Так, как вы сказали, объехать весь бассейн и со всеми реками, очевидно? Чудесно… Только на это не хватит жизни.

* * *

Если развернуть белоснежную ленту зимней дороги от Иркутска до Красноярска, вьющуюся бесчисленными петлями по обеим сторонам железнодорожной магистрали и еще раз обвитую лентой сплошной тайги, а затем прокрутить ее через киноаппарат, то увидим довольно однообразные кадры — тайга…

Передо мной старые потертые негативы фотоаппарата «Кодак». Снимки делал сам путешественник. На них заломы и мари, непроходимые чащи. А вот вид тайги с вершины горы — бескрайнее море, зеленое и зимой, дышащее морозным здоровьем и солнцем.

И в самом деле, никаких простуд, хоть мерзнуть приходится часто. Суровые, сдержанные люди, деревни в одну улицу, протянувшуюся на версту, ругань — «язви тебя в душу», дома из бревен толщиной в обхват, с белеными горницами, в которых не найдешь пылинки. Никаких фруктовых садов, зато зимняя ягода облепиха, зато сладкая сытная калина, зато медовое сусло, приправленное сухой клубникой. И не всегда в доме богато, не всегда половики шерстяные, а скатерти гарусные, но всегда в любом доме рады гостю… И такова она, неразговорчивая, работящая, хлебосольная коренная Сибирь от Иркутска до самого Приуралья.

Дорога то раскатанная, гладкая и блестящая, то просто колея, пробитая парой полозьев. Если буран — то и последний след теряется. Кое-где дорога перебита снежными увалами, гряды их идут на десятки километров. Едешь, как по волнам, ныряя из ложбины в ложбину. Разбег рассчитывай так, чтобы инерции хватило перелететь через следующий намет. А по обе стороны — обрывы. И тормоза на таком зеркале не помогут…

Разгон, взлет. Переднее колесо уже перевалило крутой гребень. Сейчас начнется спуск по заледенелому склону. И вдруг Травин увидел золотистый ствол кедра, лежащего поперек колеи!..

Удивительная вещь — самообладание перед опасностью. Когда ее видишь за версту, то столько колебаний смущает твою волю. Но вот она неожиданно выпрыгнула перед лицом — и достаточно мгновения, чтобы принять самое точное решение…

Глебу легче удариться самому, чем разбить велосипед. Он рванул руль и перед самым деревом загремел вместе с машиной под откос. Обрыв не столь уж велик, но когда каждый метр замеряешь синяками да шишками, расстояние как-то невольно увеличивается… Спортсмен несколько раз перевернулся, прежде чем ухватился за какое-то деревцо.

И первая мысль: велосипед цел? Цел, вот он, торчит наверху в сугробе… Что ж, будем выбираться потихоньку.

Цепляясь расцарапанными в кровь руками за голые ветки тальника, Глеб стал карабкаться на дорогу. Но что это?

Я страдала, страданула
И еще раз страдану,
А кулацкое отродье 
По макушке садану, —

пел молодой звонкий голос. Послышался отчетливый скрип саней.

— Но-о! — раздалось совсем рядом. Из-за поворота вынырнула кошева.

— Куда спешите? — окликнул он сидящую спиной к лошади возницу.

— Уф. Вот напугал, — поднялась в санях закутанная по самые глаза в суконную шаль женская фигура. — Ты… вы кто? — повернулась говорившая, увидев странно одетого человека. — Эй, ты, в подштанниках, кто такой, говорю? — резко повторила она вопрос, хватая — од ног ружье.

— Положите, девушка, оружие, кулацкое отродье мне тоже не по нутру. Лучше подумаем, как вам через завал переправиться.

— Тоже завал! — и, спрыгнув с саней, возница обошла дерево. Заметив ободранный велосипед, она уже дружелюбно сказала:

— Сам-то хорош, воткнулся, поди, в комель, — и принялась распрягать лошадь.

— Вам помочь?

— Ишь, словно на танцах, спрашивает.

Наломав хвои, сделали своеобразный помост. Глеб взял за оглобли сани и перетолкнул их через ствол.

— Здоровый, — похвалила девушка. — А ты все-таки кто такой?.. Физкультурник?!.. Едешь с Камчатки через весь СССР?! Ой, интересно. Заедем к нам. Комсомольцев соберу. Клуб у нас большой, в церкви открыли.

— Поехали. Только я на велосипеде — теплей! — согласился изрядно продрогший путешественник.

— Как хочешь. Опять хлопнешься. Ха-ха-ха!

Паря по сено поехал,
Паря за угол задел,
Переметник оборвался —
Паря с воза полетел,

— озорно затянула сибирячка.

Через полчаса показалась деревня. В центре, на взлобке, шла горячая стройка.

— Видал? — гордо кивнула девушка. — кулацких дворов амбары свозим, колхозная усадьба будет…

* * *

Полтора месяца занял у Травина путь от Иркутска до сказочного сибирского богатыря, «брата полярных морей», — Енисея,

Преодолены последние километры снежных наметов, и за вечнозелеными соснами и кедрами, словно летя над замерзшей рекой, изогнулся ажурными фермами красавец железнодорожный мост. Там, где он заканчивал свой полет, на высоком Красном яру, разметался по взгорьям и овражкам большой беспорядочный город.

Медленно проезжая по его улицам, Травин дивился встречавшимся на каждом шагу контрастам. Рядом с тяжелым белокаменным собором приютился за кованой оградой терем-теремок, изукрашенный от завалинки до конька причудливым деревянным кружевом. Кажется, только что сошел этот терем с самоцветного полотна Васнецова. Слева от него высится безвкусный трехэтажный «доходный» дом, сляпанный в купеческом стиле «модерн». А вот целый квартал роскошных особняков, принадлежавших до революции лесопромышленникам, хлеботорговцам, владельцам золотых приисков и скупщикам пушнины. И все это окружено приземистыми домишками, подслеповатые оконца которых ревниво прикрыты от чужого взгляда толстыми ставнями. Но был и другой Красноярск — город боевого сплоченного рабочего класса, который в 1905 году смело поднял красное знамя революции в Сибири и хоть на короткое время, но взял тогда власть в свои руки. Был город смелых плотогонов и мореходов, давший нашей Родине едва ли не больше прославленных арктических капитанов, чем поморский Мурманск.

И в историю мировой культуры внес свою лепту Красноярск. Здесь жил и творил русский художник Суриков. Великий потомок енисейского казака воспел во многих чудесных картинах историю и красоту родного края, на просторах которого спрячется без остатка старушка-Европа: от Тувы на юге — до островов Северной Земли протянулся он.

В 1929 году, когда спортсмен Глеб Травин вступил на улицы Красноярска, город еще только расправлял плечи.

За Енисеем кончилась Восточная Сибирь, а дальше, до самого Урала, — великая Западно-Сибирская низменность. Отсюда Глеб поехал уже навстречу весне, навстречу иным, новым трудностям.

В начале апреля — Новосибирск с его цилиндрической бетонной обоймой нового элеватора. Обь в ноздреватом тяжелом льду, забереги, как реки. Молодой сибирский гигант еще не осмеливался перешагнуть через могучую реку, туда, где в настоящее время раскинулся его мощный промышленный район — Кривощеково.

Отсюда крутой поворот на юг, в степи.

С момента выезда из Владивостока прошло полгода. Все это время велосипедист прокладывал путь через метели, распутицу, снежные заносы, неуклонно выдерживал жесточайший режим. С рассветом — подъем, минуты на то, чтобы привести себя в порядок, умыться до пояса водой или обтереться снегом, смотря по условиям ночевки; завтрак, осмотр велосипеда — и в седло. Ни папиросы, ни чарки водки, никакой дополнительной одежды и, как всегда, собственная шевелюра в качестве головного убора. Закаленный организм не поддавался простуде. Но все же на юг Травин повернул с охотой.

Глава 5. На юг, на юг…

ЗА ИРТЫШОМ, через который велосипедист переправился в Семипалатинске, раскинулись казахстанские степи. Покрытая еще кое-где плешинами снега, бескрайняя равнина дышала весенней зеленой свежестью. Бинокль, пролежавший почти всю Сибирь в саквояже, приступил к службе. Но сколько ни гляди, кругом лишь степь и степь. Изредка на ней зачернеет войлочная юрта пастуха-казаха, проплывет россыпь овечьих отар и верблюжьих стад. Старый Сергиопольский тракт, идущий на Алма-Ату, вблизи которого уже намечалась стальная трасса Турксиба, высох и пылил. С каждым днем все дальше в степь, в пески. Привычка, выработанная в сибирской части пути — утолять жажду два раза в сутки, особенно пригодилась теперь. Глеб легко переносил жару, и если уж встречался ручеек «сверх программы», то только купался или умывался в нем.

Первого мая он прибыл в Талды-Курган: прямые, утопающие в садах улицы, арыки и шумная река Каратал — одна из семи, в бассейне которых раскинулась область, названная еще в старину Семиречьем.

Навстречу ему деловито шла пожилая казашка с улыбчивым скуластым лицом. Она взглянула на путника и, очевидно, вид загоревшего до черноты, полуголого мужчины, восседавшего на тяжелом исцарапанном велосипеде, показался настолько диким, что ее густые черные брови поднялись до самого цветастого платка, искусно охватившего голову.

У дверей своих домиков, на которых алели флаги, судачили молодые женщины в кокетливых войлочных и бархатных шапочках. Лица у всех были открыты.

«Где же восточный «домострой», о котором он так много читал в книгах? Где же закутанные до глаз в черные покрывала женские фигуры, которым шариат запрещает показываться посторонним мужчинам?» — думал Травин, проезжая в сопровождении вездесущих мальчишек по праздничным улицам.

Так что же это — Восток или не Восток?

Недоумение рассеялось лишь после обстоятельной беседы с секретарем городского Совета. К нему Глеб зашел поставить отметку в паспорте.

— Садись, друг. Приветствую тебя в нашем цветущем городе, — сказал Травину стройный молодой казах, подавая сильную руку. — Наш город — твой город. Живи, пожалуйста, сколько пожелаешь… — И, пытливо взглянув на посетителя, секретарь продолжал: — Республика наша, как сынок, — первые шаги делает. И люди нам нужны, ох как нужны. Салам нашим старшим братьям — русским большевикам: к счастью идти помогают… Да, люди нужны… Вот ты спортсмен. Это хорошо. А что ты еще можешь? Только ногами крутить или мозгами туда-сюда шевелить и руками работать можешь? — И, узнав, что Травин электрик и механик, хозяин даже языком зацокал от удовольствия:

— Слушай меня, оставайся. Жилье дадим. Жениться захочешь — сам твоим сватом буду. Чем наши девушки плохи? На коня птицей взлетит, гикнет — только пыль заклубится. Плясать пойдет — столетний старец и тот на месте не усидит… А как беш-бармак из барашка приготовит- язык проглотишь. Слушай, я сам недавно женился… Почему улыбаешься? Несерьезный ты человек немножко…

— А скажите, почему у вас женщины лица не закрывают? — спросил Глеб.

— Потому, что казахский народ был всегда кочевым народом, наша жизнь в степи, в седле проходила. Для нас женщина не забава, не гурия какая-нибудь, а друг верный, товарищ в труде, понимаешь?.. А представь всадницу, закутанную в паранджу, скачущей за табуном. Смеешься? Вот, теперь смейся, я не обижусь.

Слушая это, Травин невольно возвращался мыслью к Камчатке, где рука об руку с русскими строили новую жизнь корячки, ительменки, эвенки, где женщина также ни в чем не уступает мужчине. А секретарь исполкома продолжал:

— Казахская женщина, если надо, дикого жеребца усмирить может и против волка степного с одной камчей выйдет… А верность супружеская от паранджи и затворов не зависит. Слыхал, наверное, как Ходжа Насреддин к султану в гарем пробирался? Правда, мусульманский обычай и у нас признавали. Только наш народ немножко обманывал Магомета. Видел, у пожилых женщин шея и подбородок белыми платочками прикрыты? Вот тебе и паранджа.

«С умным человеком побеседуешь — словно воды ключевой напьешься», — права старая пословица.

Слушал Глеб рассказы этого молодого советского работника, и словно сама душа народная раскрывалась перед ним. Узнал он о том, что ни гнет царских чиновников, ни зверская эксплуатация со стороны местных богатеев не сломили вольнолюбивый дух казахских тружеников.

Сюда, в суровые степи, ссылали царские власти «политических». Думали, наверное, что среди народа, говорящего на другом языке, не распространится великое ленинское учение. Но язык — не помеха для пламенного большевистского слева…

Ближе к Алма-Ате рельеф стал меняться на горный. Метод езды: вверх — на себе, а вниз — «слалом» на колесах. Места живописные. Но в первые же дни эта живописность обернулась неожиданной стороной.

Под вечер на пути встретился распадок. Глеб свернул в него и сразу попал в струю попутного ветра. Широкая спина — надежный парус, и наш путешественник мчался без особых усилий, радуясь удаче… Но что это? Склоны начали постепенно расти и сближаться. Через десяток минут все стало ясно: попал в ущелье. Перевалить — дело сложное. Куда же?.. Велосипедист остановился и, в поисках выхода, стал оглядывать скалистые, круто поднимающиеся вверх террасы. Перевала не нашел, но увидал нечто странное: серые ребра ущелья были покрыты темными клубками, свернутыми в удивительно однообразные спирали. На его глазах один из ближних клубков стал вдруг разматываться, и над ним, как какой-то отвратительный цветок, закачалась маленькая головка с извивающимся язычком. Змеи?! Велосипедиста прошиб холодный пот. В памяти встала прочитанная в детстве сцена из древнеримских времен, когда осужденного бросили в пещеру на съедение змеям. Травин замер и прислушался: сейчас раздастся характерный шипящий звук… Но кругом мертвая тишина, змеиное царство охватил глубокий сон. Не спуская глаз с камней, заполненных гадами, Глеб потихоньку начал пятиться, не разворачивая велосипеда. Отойдя от скалы, он вскочил в седло и так нажал на педали, что установил, наверное, рекорд скорости…

Наконец, Алма-Ата — «отец яблок», как любовно называют свою столицу казахи, зеленый город, с панорамой синих хребтов на юге, пересеченных черными зазубринами ущелий. Вскоре спицы его велосипеда засверкали среди зеленеющих рощ Чуйской долины. Средняя Азия!

«Если поверить, что есть рай, — благодушествовал Глеб, пробираясь между шершавыми стволами ореховых деревьев, пересекая миндальные рощи с журчащими горными ручьями, — то он должен быть где-то поблизости. Может быть, вот под этой дикой яблоней сделали свой первый привал Адам и Ева?..».

В этих «райских» районах разгоралась в те времена с особой силой классовая борьба, подогреваемая близостью сбежавшей за границу контрреволюции. Здесь еще было много от старого забитого Востока. Глеб проезжал по узким улицам глинобитных кишлаков с крадущимися, как тени, закутанными с ног до головы фигурами женщин, ловил косые взгляды стариков. Но уже шла земельно-водная реформа, бедняки-дехкане двинулись в поход против баев и манапов, создавались первые колхозы. Новое побеждало — советская власть выводила Среднюю Азию из-за глухих дувалов на простор большой жизни, помогала ей сбросить чадру вековой темноты и забитости.

* * *

Короткая южная весна кончалась. Яркий и пышный ковер, покрывавший равнину, редел, блек. Погасла киноварь диких маков, увяли розовые букеты горошка, пестрые шапочки татарника. Изумрудная степь стала голубеть, а затем побурела. К ее свежему дыханию с каждым днем все резче примешивалась горечь полыни. Над головой проносились на север последние, запоздавшие косяки птиц. Знойные лучи солнца жадно собирали оставшуюся от таяния снегов влагу. На песчаных буграх отогревались заспавшиеся ящерицы.

…Вот уже скаты велосипеда утопают в желтой пыли разбитых верблюжьих трактов Узбекистана. Над головой опрокинута чаша знойного бирюзового неба. Северный край ее покоится на красных барханах Кызылкумов, на зазубренных белоснежных хребтах — другой. С юга приходит прохлада, с севера — жара. Все перемешалось…

Подробной карты этих мест у Травина не было, а мекомасштабная, усеянная россыпями точек, показывала край в ложном однообразии. В действительности же, путешественник, как и прежде, мало заботясь о дорогах, пересекал не только сыпучие гряды песков, но и «адыры» — изрезанные оврагами предгорья, белесые острова солончаков, объезжал болотистые топи, возникшие на месте высохших озер, искал тень в безлиственных зарослях саксаула, дивясь этому троюродному родичу среднерусской немудрящей лебеды, и был благодарен, когда его колючие ветви вспыхивали жарким огнем костра на случайном ночлеге. Переправлялся вброд и вплавь через быстрые реки. Весной и осенью — это теряющиеся в песках ручьи, а сейчас — половодье: начал таять снег в горах. Пробираясь напролом через камышевые урочища, спортсмен вспугивал стаи птиц, а то и кабана. Скорпионы, фаланги, змеи и прочая нечисть, которую поначалу он видел во всяком причудливо изогнутом кустике, высохшем клочке травы или просто в неизвестно откуда взявшейся палке, уже примелькались.

Новостью была встреча с вараном. О существовании гигантских ящериц в Средней Азии Глеб не знал. А тут, взобравшись на бархан, столкнулся нос к носу со страшилищем в два метра длиной. Крокодил в пустыне?!

Выставив перед собой велосипед, человек приготовился к защите, но ящер, словно в насмешку показав длинный раздвоенный язык, зашипел и, отпрыгнув, словно провалился сквозь землю. Намерения у «крокодила», надо полагать, были самые мирные.

В конце мая — Ташкент с первым в Средней Азии государственным университетом. Их нельзя было не заметить — глазастых комсомолок со смело открытыми лицами, с рассыпанными по плечам десятками черных косичек и парней в полосатых халатах, спешащих с книгами в руках в свой вуз, названный именем Ленина… Студенты!

Из Ташкента Глеб в тот же день выехал по древней караванной дороге — Большому Узбекскому тракту далее на юг. Его твердое правило: нигде не задерживаться, будь то большой город или крошечное селение. 22 мая он прибыл в Ташкент и в тот же день дважды отмечался в пунктах, расположенных почти в ста километрах от города.

Двадцать второе мая для Травина было знаменательно и тем, что в этот день он впервые познакомился с великой рекой Сыр-Дарьей, кормилицей Узбекистана. Ибо в том краю слово «вода» звучит не менее торжественно, чем в России — «земля». Можно было подумать, что вся зелень, уже покинувшая степи, сбежалась от жары вот сюда, на берега реки, чтобы поклониться ее бешеному мутному потоку, попросить влаги… А уйди на какой-то десяток километров южнее — и по обочинам разбитой, пыльной колеи тракта уже не зелень, а белые кости павших «кораблей пустыни» — верблюдов…

травин книга7Визитная карточка Г. Л. Травина

Еще раз Глеб увидал Сыр-Дарью у Беговатских порогов, тех самых знаменитых камней, которые Алишер Навои мечтал свалить силой рук каменщика Фархада, вдохновленного на такой подвиг любовью прекрасной Ширин: камни не пускали реку к людям.

Народная мощь, воодушевленная Советами, превратила мечту в явь. Построена Фархадская плотина, направившая могучий поток в пустынную прежде степь, тосковавшую веками, а возможно, и тысячелетиями о влаге.

Глеб жмет на педали, оставляя за спиной один десяток километров за другим. Мелкая песчаная пыль впивается в поры обнаженного тела. Глаза жадно обшаривают горизонт.

Впереди, несколько в стороне, показался зеленый коврик, он резко выделяется среди желтизны равнины. Велосипедист сворачивает туда. Вот она, вода! Оставил велосипед — и бегом к озерцу. Прозрачная поверхность, как зеркало, отражает измученную фигуру путника с всклокоченными вьющимися волосами, со скуластым бронзовым лицом, по которому размазаны потеки пота.

Погрузив руки в озерце, Глеб невольно первым движением освежает лицо, а затем делает несколько жадных глотков и… ощущает жгучую горечь. В недоумении всматривается в источник — на дне среди песка белеют камешки. Соль!.. Ну что ж, не впервой. И он вновь садится в седло… Все-таки чертовски хочется пить. Почти понимаешь, путников, которые восклицали: полжизни за глоток воды…

А солнце печет…

К вечеру Травин добрался до увала, покрытого карликовым кустарником. Куртку под бок и с наслаждением вытянулся.

За кустами мелькнула какая-то тень. Очевидно, шакал. На всякий случай надо организовать оборону. Глеб встал и зажег велосипедный фонарь. Но только улегся — снова шорох. Теперь с разных сторон. Послышался ноющий вой.

«Зовут подкрепление», — догадывается Глеб.

Всякий сон проходит, нужно принимать серьезные меры. Масла в фонаре мало, а без света придется туго.

Звери осмелели, видны их частые перебежки от куста к кусту.

«Что ж, я вам придумаю угощение», — шепчет Глеб.

Он вытаскивает рулон фотопленки и подносит спичку.

Хищники, ошеломленные ярким светом, с визгом шарахнулись в разные стороны. А Глеб, держа зажженную пленку как факел, мчится сквозь кусты вниз, на равнину.

Поспать так и не удалось. Загорелась заря. Брызнули первые лучи солнца. В бинокль Травин заметил силуэт одинокого дерева. Значит, там вода. Набирая скорость, он несется с увала на увал, стремясь к большей инерции. Быстрое движение создает встречное освежающее течение ветра. Расстояние между ним и деревом заметно сокращается. Но откуда там камни, целая россыпь! Да нет, это не камни, а бараны, очевидно, отдыхающие после длительного перехода. Их так много, что добраться до дерева напрямую невозможно. Обходя одних, перешагивая через других, Глеб пробивается к дереву, неподалеку от которого впадина с мутной водой. Расположившиеся вокруг нее овцы неохотно поднимаются, лениво потряхивая жирными и широкими, как лопаты, курдюками, другие вообще не встают, задирая только головы.

Когда Глеб оторвался от источника, то увидал за спиной невысокого смуглого узбека. Он был бос и одет в изодранную грязную рубашку, короткие потрепанные штаны, подпоясанные кушаком, на голове сдвинутая на самую макушку войлочная шляпа с широкими полями.

Глеб дружелюбно протянул руку.

— Салям алейкум!

— Алейкум салям! — услышал в ответ.

Запас знакомых слов исчерпан. Но пастуху и без того понятно, что человек очень голоден и хочет пить. Он сорвал с дерева и подал Глебу несколько продолговатых красных ягод. Это был тутовник. Спортсмен с жадностью накинулся на сочные медовые плоды. Пастух, порывшись в торбе, достал пару жестких лепешек и кусок овечьего сыра. Когда путник утолил голод, начался разговор. Объяснялись больше жестами, но это не мешало сердечности беседы. Глеб узнал, что овцы не принадлежат этому человеку, он только пастух, а бай — хозяин платит ему десять баранов в год, что живет он при стаде и сейчас перегоняет отару на горные пастбища. Из-за жары идут только по ночам.

Потом занялись географией.

— Джизак, джизак! — толковал Глеб, раскладывая карту.

— А-а-а, — понял пастух. — Джизак. Янги-Курган. Булунгур, — повторял он названия городов, лежавших но Узбекскому тракту.

— А где сейчас мы? — пытался спросить с помощью жестов и карты Глеб.

— Мальгузар, — ответил узбек, показав на синеющие впереди горы. — Мальгузар, — еще раз повторил он.

— А, горы Мальгузар, отроги Туркестанского хребта, — понял Глеб. — Спасибо, друг. Теперь займемся прокладкой.

Глеб остался ночевать под деревом. Распрощавшись с пастухом, он устроил себе постель и мгновенно уснул.

Назавтра велосипедист снова выбрался на тракт и пересек долину реки Зеравшан. 25 мая — Самарканд. Говорят, если хочешь узнать Самарканд — посмотри Регистан. Площадь Регистан, окруженная старинными зданиями с куполами и минаретами — немой, но красноречивый рассказ о таланте строителей древнего узбекского народа.

Вместо того, чтобы ехать и дальше по испытанному Большому тракту, Глеб чуть южнее города Гузар снова свернул на восток, задумав побывать в Таджикистане. Он пересек живописные горы Байсантау и перевалил в Гиссарскую долину. Если взглянуть на пункты, отмеченные в паспорте: Гузар, Тенги-Харам, Байсун, Денау, Сары, Кара-таг, то по карте совершенно очевидно, что ехал он по караванным тропам. Цепи хребтов и адыры — изрезанные горными потоками увалы, сменяются зелеными террасами. В кишлак Дюшамбе, где строилась почти на голом месте столица Таджикистана, вел так называемый Сурхан-Дюшамбинский тракт, представляющий из себя по сути верблюжью тропу. Но по ней уже шли грузовики с сельскохозяйственными орудиями, С медикаментами, с товарами для жителей горного края. К городу подводили железную дорогу.

В наследство от прошлого юная Таджикская республика не получила ничего, кроме пестрых лохмотьев нищеты и разрушенных басмаческими шайками селений. Даже древний город Гиссар, бывшая резиденция правителя этого края — гиссарского бека, был сравнен с землей врагами трудового народа, когда они под напором Красной Армии бежали за границу.

По горам и лесам еще бродили банды одноглазого вора Ибрагим-бека. Из сопредельных стран нет-нет, да прорывались группы диверсантов. Надо ли удивляться тому, что население было всегда начеку…

Проезжая мимо развалин старого Гиссара, Травин залюбовался на руины крепости, возвышавшейся над долиной. Он свернул с тропы и направился к большим круглым башням, между которыми темнели широкие ворота.

Крепость была воздвигнута на большом холме правильной пирамидальной формы. От ворот внутрь ее вела круто поднимающаяся дорога, на которой еще не стерлись глубокие колесные колеи. Глиняные полуобвалившиеся стены густо поросли травой и кустарником. На правой башне, недвижимый, как изваяние, сидел гриф. Его голая шея казалась пурпурной под лучами солнца.

Глеб решил сфотографировать крепость. Но едва успел подъехать к воротам, как его окружили возбужденные дехкане, вооруженные чем попало.

— В чем дело, друзья? — спросил оторопевший от неожиданности спортсмен.

Не отвечая ему, вооруженные люди знаками приказали двигаться вперед, к видневшимся в какой-нибудь сотне метров старым развесистым чинарам.

Из отрывистых восклицаний, которыми обменивались конвоиры, Травину были понятны лишь слова «шайтан инглиз», произносимые гневно и презрительно.

«Кажется, меня приняли за английского шпиона, — подумал Глеб. — Веселенькая история».

Он даже приостановился от возмущения: еще бы, его — советского человека, красного командира считают врагом.

— Товарищи… — начал он. Но солидный тычок в спину шестигранным дулом старинного ружья заставил его ускорить шаги.

Под густой листвой деревьев хрустально звенел арык. На покрытом ковром деревянном помосте, скрестив ноги, восседали седобородые старцы в чалмах и полосатых ватных халатах. Здесь же в черных с белым шитьем тюбетейках пили зеленый кок-чай молодые таджики. Проворный чайханщик, лавируя между сидящими, разносил цветастые чайники и низенькие широкие чашки — пиалы.

Когда шумная группа с Травиным в центре вступила под тень чинар, мирное чаепитие сменилось удивленными вопросами и восклицаниями.

Один из сидевших на ковре отставил пиалу и встал, оправляя гимнастерку. По его знаку все замолчали.

— Говори ты, — указал он на человека с ружьем.

Тот стал что-то быстро объяснять. И опять в его речи замелькали слова «шайтан инглиз».

— Неправда, никакой я не англичанин! — крикнул Глеб. — Я советский физкультурник.

Толпа заволновалась, но человек в гимнастерке снова сделал знак и вдруг обратился к Травину по-русски:

— Кто вы и как сюда попали?

Через несколько минут все разъяснилось, и путнику уступили почетное место на ковре. Те, кто раньше предлагал применить к незнакомцу самые суровые меры, старались сейчас услужить ему от всей души. Один принес кованый таз для умывания, другой зачерпнул из арыка воды, третий подвигал блюдо с хрустящими лепешками и покрытыми нежным пушком абрикосами… Человек в гимнастерке, оказавшийся председателем районного исполкома, увлеченно рассказал о том, как дехкане восстанавливают и развивают дальше свое хозяйство.

травин книга8…От Ленинграда до Холмогор

Потом начал говорить один из стариков. Он говорил и печально качал головой, а окружающие молча вздыхали, как бы подтверждая правильность его слов.

 — О прошлом, о тяжкой доле бедняка говорит Садриддин-ата, — пояснил председатель. — Тяжелая была доля. Спасибо русским большевикам, Ленину спасибо. Помогли они нам стать на правильный путь. И не свернем мы с этого пути никогда.

После чаепития Глеб принял деятельное участие в ремонте старинного локомобиля, приводившего в движение виноградные прессы.

Назавтра велосипедист добрался до Дюшамбе — «города наркомов», как называли строящуюся столицу Таджикской республики. Попади он сюда несколько месяцев поз же, в паспорте-регистраторе появилась бы печать уже не со словами «Дюшамбе», а «Сталинабад».

Затем Травин направился к югу по Вахшской долине, и, свернув на запад, поехал по границе с Афганистаном вдоль Аму-Дарьи.

Глава 6. «Зеленая улица»

И СНОВА Узбекистан. Крайний юг республики. Город Термез. Термометр показывает пятьдесят градусов выше нуля.

Травин планирует остановку на сутки — надо подремонтировать велосипед и, откровенно говоря, тянет попариться в настоящей русской бане. Такая имеется в городе.

На юге вечер наступает сразу, без обычных для центральных районов сумерек. Кажется, только что светило солнце, а сейчас уже небо полно звезд, и темнота такая, что только столкнувшись нос к носу с человеком, угадываешь его силуэт. Путь лежит через узкий, извилистый переулок, напоминающий коридор. Завернув за угол, Травин неожиданно сталкивается с какой-то тенью в халате и белой чалме.

— Который час, скажите, пожалуйста, — вкрадчиво спрашивает тень, заступая дорогу.

Травин смотрит на светящийся циферблат часов.

— Двадцать три часа двенадцать минут по московскому времени.

— Вы приезжий?

— Да.

— А откуда?

— Издалека, — несколько раздраженно отвечает Глеб, которому надоела эта анкета в темноте.

— Зачем сердиться, душа любезный, зачем обижаться, для твоей же пользы спрашиваю… Курить хочешь?

— Спасибо, не курю.

— Ты сначала послушай, а потом отказывайся. Я не простой табак предлагаю, а за-гра-ничные сигареты. Понял? Контрабанда! Высший класс!

Не раздумывая, Глеб железной хваткой берет спекулянта за плечо.

— А ну-ка, пошли. У нас на Камчатке с такими не церемонятся.

Тень бешено вырывается, но где уж сладить с натренированным спортсменом. Травин неумолимо волочет жулика к светящимся окнам отделения милиции.

— Слушай, ты, псих, — рычит уже на чисто русском языке спекулянт, — отпусти. Слышишь!

Глеб приподнимает задержанного над тротуаром и про должает движение.

— Слушай, отпусти. Я же пошутил. Никакой контрабандой я не занимаюсь. Не веришь? Вот пачка, посмотри.

В милиции выяснилось, что мужчина действительно под видом «заграничных» спекулировал сигаретами ташкентской фабрики.

Выполнив гражданский долг, Глеб занялся своими делами, а спекулянта отвели в «холодную», которую в термезском климате правильнее было называть «горячей».

* * *

Пески. Растительность — верблюжья колючка да изредка полузаметенные кусты саксаула. Абсолютное безветрие. Равнина взбита барханами.

Глеб, обливаясь потом, через силу продолжает крутить педали. Вдали от источника делать привал ни в коем случае нельзя, совсем разомлеешь…

По щеке ударил какой-то жучок. Глеб поймал его — кузнечик? Но вот еще один, за ним еще и еще. Долгоногие, пучеглазые насекомые тянулись с левой, юго-восточной, стороны. Они издавали скрипучий звук…

«Да это же саранча!» — дошло, наконец, до Глеба. Дойдет!..

«Жучки» все чаще ударялись о голову, об обнаженные руки и ноги, застревали в волосах, в складках трусов и майки. Вначале велосипедист стряхивал их, но вскоре стало невозможно. Это была уже туча. И она все сгущалась. Резкие бесчисленные удары вынудили спешиться. Окруженный со всех сторон живой массой саранчи, Глеб продвигался с большим трудом. Саранча висела гирляндами на спицах, на раме, на седле, багажнике и лезла, лезла, лезла…

Уже и ноги начинают скользить, колеса с трудом проворачиваются между щитками. «Хорошо, что саранча не кусается, — рассуждает Травин. — А что если она все-таки вздумает попробовать его потное тело — никакого спасения». В голове возникает страшная картина. Невольно пытается он убыстрить движение. Циклометр отсчитывает новые и новые километры, а на голову, как дождь, сыплется саранча. Сколько ее ни бей — бестолку. Лицо и руки покрылись отвратительной маслянистой жижей. Надо садиться на велосипед, все же попытаться вырваться из этой живой каши. Ноги соскальзывают с мокрой педальной резины. Вперед, не обращая внимания на удары и почти вслепую! Велосипед втыкается во встречный песчаный вал. Колеса буксуют. Глеб слезает, перебирается и снова — вперед. Вот она, наконец, показалась серая, потрескавшаяся равнина, такая теперь желанная. Очистив от остатков саранчи велосипед, спортсмен мчится на запад. Но что это? Цвет почвы внезапно потемнел. Подъехал — снова саранча, но более мелкая и ползущая…

Придется двигаться против течения. Может быть, живой поток не столь уж широк. Но не тут-то было. Только тогда, когда на циклометре выпрыгнула новая цифра (Глеб рассчитал, что промчался по саранче двенадцать километров), поток паразитов начал ослабевать. Теперь можно и осмотреться. Поднес к глазам бинокль. Какая-то точка. Юрта? Не похоже. Во всяком случае, курс туда. Постой, да ведь это грузовик…

Путь перегородил неглубокий арык, на противоположном краю которого торчали жестяные щиты. На дна арыка белела порошковая масса. Что все это значит?!

А дальше еще арык, затем третий… Велосипедиста тоже заметили. Когда он перебирался через последнюю канаву, к нему шел от грузовика человек, высокого роста, сухощавый в широкополой шляпе, с биноклем и термосом.

Незнакомец прежде всего предложил Глебу несколько глотков прохладного мятного напитка из термоса, а затем спросил, кто такой. Не успел спортсмен и рта раскрыть, как человек стремительно нагнулся к велосипедному колесу, на котором зеленели остатки раздавленной саранчи.

— Где она?!

Глеб собрался дать обстоятельную картину своего движения в потоке насекомых. Но незнакомцу, видно, не до подробностей. По его сигналу весь лагерь поднялся точно по тревоге. Затарахтел мотор автомашины, нагруженной железными щитами, бочками. Люди забрались в кузов, и грузовик пошел в указанном Глебом направлении. Следом двинулся и сам Травин. Он понял, что это экспедиция по борьбе с саранчой и что разговаривал он, по-видимому, с начальником.

Ехать пришлось недолго, саранча уже приблизилась, но шла мимо подготовленных заградительных линий. Тогда участники экспедиции, растянувшись фронтом, принялись поспешно рыть новые канавы, ограждая их железными щитами. Саранча, стремясь перепрыгнуть через канаву, ударялась о щиты, падала на дно. Другая группа людей осыпала ее химикатами и зарывала. Вместе со всеми орудовал лопатой и Глеб.

— Как на фронте, — заметил кто-то.

— Это и есть фронт. Что будет, если такая орда прорвется на хлопковые поля, на виноградники?..

Авральные работы продолжались день и ночь. Вскоре стали прибывать на помощь отряды, разбросанные в других направлениях. Фронт! Длиннейшие ряды канав — как окопы. В них засыпаны, сожжены легионы страшных вредителей.

Такие заставы по борьбе с саранчой в те дни были организованы по всей Средней Азии. Уничтожали ее и на территории Афганистана, где работали советские самолеты.

На второй день Глеб попрощался с экспедицией и, посоветовавшись с начальником, выбрал дальнейший маршрут.

* * *

26 июня путешественник прибыл в Бухару. Купола мечетей, плоские крыши, лес минаретов. По соседству городок-спутник Каган или Новая Бухара. Он обязан своим возникновением мнимой святости эмира Бухары, не разрешившего «неверным» вести железную дорогу через свою столицу. Парадокс — невежество создает города. В ста километрах западнее — Аму-Дарья, граница Туркмении и Узбекистана. В школе Глеб всегда путал, какая Дарья течет западнее: «Сыр» или «Аму». То же самое получилось и в действительности. Он стоял на берегу Аму, глядел на ее полноводную ширь и стремительное течение, на поросшие камышем и кустарником берега и видел перед собой «Сыр». Реки-сестры.

травин8Травин решил побывать в Крыму…

За Аму-Дарьей начались Каракумы. Путь через пески, вдоль железной дороги, по тракту. Этапы — древние оазисы. Заглядываем в паспорт. 29 июля — Чарджоу, 4 июля — Байрам-Али, 7 июля — Мары, 8 июля — Теджен. За околицей каждого оазиса, за садами и арыками сразу нее начиналась пустыня.

«Где вода — там жизнь», — часто слышишь на Востоке.

Громадные массивы бугристых песков сменялись барханами, сыпучими горами, над которыми даже при легком ветре начинали дымить струйки песка. Нередко встречались на пути такыры — ровные и твердые, как асфальт, глинистые площадки с потрескавшейся верхней коркой. Иногда они тянулись цепями друг за другом… После сыпучих песков велосипедист чувствовал себя на такырах, как танцор на блестящем паркете.

11 июля — Ашхабад, один из молодых городов Средней Азии, история которого началась по сути дела лишь после Октябрьской революции. Столица Туркмении встретила спортсмена ливнем. Первый дождь за всю его поездку по Средней Азии! На улицах — реки, вода достает до педалей. Любопытную фигуру велосипедиста, боровшегося с потоком, поймал объектив киноаппарата. Позже Травину говорили:

«Мы вас видели на экране».

Насытившись впечатлениями «страны солнца» и получив с избытком закалку, путешественник теперь держит путь вдоль линии железной дороги. К концу июля перед ним раскинулись темно-синие просторы величайшего на земле озера-моря.

Нефтеналивное судно «Марат» вышло из Красноводска в Баку. Капитан, пожилой полный грузин, сидя на мостике, пил чай из самовара. В руках у него был паспорт Глеба.

— Интересно, — молвил он. — Расскажите-ка экипажу о своем путешествии. Время есть. Двое суток дальше палубы никуда не уедете.

Миновали Красноводскую косу, вскоре потонула в море волнистая линия берега. Танкер лег на курс.

Эта была первая беседа Глеба Леонтьевича с моряками о своем путешествии. Впоследствии он такие беседы проводил не раз на судах, плавающих по тихоокеанским трассам. Многие из его встреч зафиксированы благодарностями все в том же паспорте-регистраторе…

Вот показался и Баку. Бесконечный лес нефтяных вышек, башни нефтеперегонных установок. За две недели Травин пересек Азербайджан, Грузию, Северную Осетию, Кабарду. После песчаных пустынь, линии Кавказского хребта, уходящие в заоблачные высоты, окаймленные полосой вечных снегов, поражали суровой грандиозностью. Дороги вились среди поросших буковыми лесами горных отрогов, по зеленым долинам, по ущельям, пересекали многочисленные реки. Отовсюду несся аромат фруктов-дичков: яблок, груш, алычи, кизила, дикого винограда и барбариса. Глеб объедался фруктами после каракумского «великого поста».

Вот и старейшина кавказских рек — Терек, берущий свое начало в ледниках Казбека.

«Чем не Корякская сопка?» — удивился Глеб сходству кавказского вулкана с его камчатским собратом.

Из Тбилиси путь обычен — Военно-Грузинская дорога. Это еще далеко не сегодняшняя благоустроенная асфальтированная магистраль, но после среднеазиатских горных троп и караванных путей она казалась Травину идеальной.

травин книга9Г. Л. Травин — физрук Камчатской совпартшколы. 1934 г.

Глава 7. Снова в Пскове

ГЛЕБ спешил на север. Проносились мимо чудесные места, воспетые Пушкиным и Лермонтовым. Спортсмен хотел хоть немного нагнать упущенное время. Но под Пятигорском случилась непредвиденная задержка. Причина смешна: путешественник встретился на узкой дороге с быком. Красный велосипед обозлил животного, и Глебу пришлось совсем неожиданно стать тореадором. О себе в данном случае он думал меньше, чем о машине. В результате велосипед остался в полном порядке, а у хозяина — в кровь разбита нога. Заехал в первый попавшийся на пути санаторий. Отдыхающие, увидев немыслимый загар и папуасскую прическу, провожали его удивленными взглядами.

Бронзовый, с выпирающими мускулами, полуголый, с шапкой густых волос — Глеб действительно казался странной фигурой среди нарядных отдыхающих.

И снова — «Эх, ты степь, да степь Моздокская…».

Добравшись до Ростова (22.VIII), Травин решил побывать в Крыму. Обогнув за пару дней южный курортный берег, он через Симферополь и Джанкой двинулся на Украину. Теперь поездка казалась ему чистейшим отдыхом. Спортсмен даже забеспокоился. Как бы не растерять приобретенную закалку — никаких препятствий, хорошие дороги, нормальная температура…

23 сентября у Рогожской заставы в Москве постовой милиционер остановил странного велосипедиста.

— Ваши документы, — произнес он традиционную фразу, поднося руку к козырьку.

Раскрыв протянутую ему книжку в кожаном тисненном переплете, страж порядка впал в недоумение.

— Вы с Камчатки?… И все на велосипеде?…

— Да, почти год, как оттуда.

— Куда же направляетесь?

— На Чукотку.

— На Чу-кот-ку?… Прошу извинить за задержку — благожелательно пошутил милиционер и опять-таки традиционным жестом дал Глебу «зеленую улицу», перекрыв дорогу транспорту.

В Высшем совете физической культуры, куда Глеб заехал, чтобы представиться и зарегистрировать проделанный маршрут, замысел камчатского спортсмена — пройти северным путем вызвал улыбки.

— Я этого не представляю, — заключил товарищ, ставивший печать в паспорте. — Зачем такой сверхсложный переход? Какая польза от него? Да и сумеете ли?..

Глеб зло посмотрел на пробор говорившего, подумав:

«Вот же чиновник от физкультуры».

— Вы говорите так, точно я приехал сюда не с Камчатки, а из Тулы. И второе — какая польза от того, что Анисим Панкратов объехал на велосипеде весь земной шар? Или зачем Ивану Поддубному надо было швырять на всех аренах мира зарубежных чемпионов?.. Спросите еще у Знаменских, чего они носятся по стадионам, ходили бы шажком по Тверской… Вы, надеюсь, знакомы с таким понятием, как честь советского спорта?

— Но, согласитесь, что велосипед совсем не пригоден для подобного путешествия.

— Главное, по-моему, в том, чтобы человек был пригоден…

Были и другие, так сказать, деловые разговоры.

— «Автодор» организует автомобильный пробег «Москва — Владивосток». Пойдут три «форда». Для связи намечено взять еще мотоцикл. Может быть, попробуете договориться?

— Нет, — решительно отклонил предложение Глеб. — Я попрошу у вас металлические обода для колес. Если можно, выручите.

Глебу были выданы и обода, и комплект запасных покрышек… Через два дня вдали показался Псков.

И вот он едет по Петропавловской улице. И вот блеснула река Великая.

«Почти как на Камчатке, — невольно улыбнулся он, вспомнив раздумья в Тихом океане на палубе «Астрахани».

Он едет, и не улицы развертываются перед ним, а годы детства, отрочества, юности.

…Ботанический сад, с остатками древней крепостной стены.

«Стена раздора», — вспоминает Глеб.

Традиционное место, где сводили счеты реалисты, гимназисты и учащиеся духовной семинарии. На этой стене в феврале 1918 года он наклеил по заданию Якова Никандровича листовку с ленинским декретом о защите Советской республики от интервентов. «Социалистическое отечество в опасности!.. — так начинался этот исторический документ.

…Здание бывшего кадетского корпуса. Сюда в те тревожные дни шли записываться в Красную гвардию рабочие, солдаты, железнодорожники, а затем, уже с оружием в руках, направлялись занимать оборону на крутых берегах Череха и Многи — притоков Великой. Тут он в последний раз видел своего учителя — Якова Никандровича. Этот глубоко мирный человек стал комиссаром отряда и умер, как герой, защищая подступы к колыбели революции — Ленинграду.

Словно это было вчера. Глеб до мельчайших подробностей помнит, как он, узнав, что Яков Никандрович ранен, бежал в госпиталь, чтобы повидать его. Госпиталь тогда размещался в реальном. Классы, превращенные в палаты, напоминали о прежнем своем назначении только черными ученическими досками на стенах. На узких койках лежали раненые.

— Комиссар?.. Шестая палата. — Юная девушка, в косынке с красным крестом показала ему, как пройти. — Хотя, погодите. Его уже нет в шестой.

— А где же он?

Девушка посмотрела в глаза и повторила: — Его нет, совсем нет, понимаете, товарищ…

…Любимый учитель! С годами память теряет постепенно одного человека за другим, знакомых, близких — они уходят в сумерки прошлого. И только он — любимый учитель, тот, кому ты подражал во всем, от манеры носить фуражку до взглядов на жизнь, незабываем. Яков Никандрович — замечательный натуралист — на всю жизнь вложил в руки Глебу планшет с картой и компасом, научил любить, понимать живую географию Родины…

Сколько лет прошло с той поры? Меньше десятка. Глеб и улыбается, и чуть-чуть грустит, вспоминая недавнее прошлое… Юность…

Но и сейчас, даже более страстно, чем в школьные годы, он говорит себе:

— Как хорошо идти и идти, вперед и вперед.

* * *

Псков, Луга, Гатчина, Ленинград…

Автор предвидит недовольные возгласы некоторых читателей:

— Хорош гусь! Как быстро проскочил весь участок маршрута от Ростова-на-Дону до Ленинграда. Что!.. Он уже вытолкнул своего велосипедиста за ленинградские заставы?!..

Автор готов принести любые извинения за эту торопливость, которая (и это еще усугубляет его вину перед любителями обстоятельных описаний) допущена сознательно. Но погодите винить. Вспомните, читатель, сколько раз вы слышали и читали о Харькове, Курске, Орле, Туле… да нет, пожалуй, такого пункта на автомобильной магистрали Москва-Симферополь, который не описан подробно. Конечно, в 1929 году трасса выглядела иначе, но и об этом говорилось сотни раз.

А столица наша — Москва! А чудесный Ленинград! Тома займет рассказ об этих городах…

И, конечно же, Глеб Леонтьевич Травин, за те короткие часы, что провел в Москве, успел побывать на Красной площади у мавзолея Ленина и, конечно же, любовался чудесной панорамой Кремля, испытывая, как всякий истинный сын России, радостный трепет сердца в груди…

Но почему в таком случае он не задержался в Москве?

Причин было две. Первая — это то, что переходы по степям и пескам Средней Азии заняли значительно больше времени, чем предусматривал жесткий график пробега, выработанный Травиным еще в Петропавловске. Попросту говоря, он опаздывал на два месяца.

Вторая же причина более тонкого свойства. Дело в том, что проезжая по столичным улицам, ловя на себе изумленные взгляды деловито спешащих москвичей, спортсмен, может быть, впервые почувствовал излишнюю экзотичность своего облика. Он посмотрел на себя как бы со стороны и подумал:

«Диковато ты, брат, выглядишь. Тарзан в Охотном ряду! Ну, что же, — переодеться, остричь волосы? Жалко, привычка… Пусть все остается так, как есть, до самого финиша».

* * *

Карелия. Последний этап к Полярному кругу. Узкая дорога огибает громадные, гладко отесанные древними ледниками валуны — «бараньи лбы», крадется вдоль до сказочности голубых холодных озер, кружит по гатям, проложенным через зыбкие болота. Шумят над ней высоченные сосны, хранители удивительных тайн русской вольности, смелости и прозорливости людей, двигавшихся первыми к берегам Студеного моря.

Спеша, Травин, где можно, спрямляет путь. Во всю использует замерзшие озера, форсируя их с ходу по молодому льду. Между озерами тропы пролегают по гористым, поросшим лесом, сухим перемычкам, по-местному — «тайболам».

травин книга10Знакомство состоялось прямо на улице…

В Мурманске, куда путешественник прибыл в конце ноября, он неожиданно услыхал легенду о самом себе: по Карелии, мол, едет голый человек с железным обручем на голове, не боится ни болот, ни чащоб, ни лесного зверя.

Из городка Колы в Мурманск специально приехал старый врач, пожелавший взглянуть на феномена, пересекшего зимой Кольский полуостров. Знакомство состоялось прямо на улице. Спортсмен, в куртке и трусах, с неизменной двухколесной машиной, и маленький толстый доктор, в фуражке с огромным козырьком, вели оживленную беседу, Так их и заснял подвернувшийся фотограф.

Врач, с согласия спортсмена, тщательно обследовал его и от удивления только развел руками:

— Вас, батенька, на два века хватит. Благословляю во славу русского спорта. Как говорится, ни пуха, ни пера!


(Visited 544 times, 1 visits today)

Оставить комментарий

Перейти к верхней панели