Исповедь экономического убийцы. Часть I: 1963-1971


Глава 1. Рождение экономического киллера

Это началось вполне невинно.

Я был единственным ребенком, рожденным в семье из среднего класса в 1945 г. Мои родители происходили из числа янки Новой Аглии с трехсотлетней историей и за их строгими моралистическими, определенно республиканскими взглядами стояли поколения предков-пуритан. Они были первыми в своих семьях, пошедшими в колледж, чтобы получить образование. Моя мать стала учителем латинского языка в средней школе. Мой отец вступил во Вторую Мировую войну лейтенантом ВМФ и возглавлял вооруженную охрану на чрезвычайно огнеопасном танкере торгового флота в Атлантике. Когда я родился в Ганновере, Нью-Гэмпшир, он долечивал перелом бедра в техасском госпитале. Я не видел его до тех пор, пока мне не исполнился год.

Он получил работу учителя языка в школе-интернате для мальчиков Тилтона в сельском Нью-Гэмпшире. Школьный городок стоял высоко на холме, можно сказать, высокомерно возвышаясь над поселком Тилтон. Это привилегированное учебное заведение ограничивалось пятьюдесятью питомцами – по девять-двенадцать учеников в каждом классе. Школьники, в основном, были отпрысками богатых семейств Буэнос-Айреса, Каракаса, Бостона и Нью-Йорка.

Моя семья страдала от недостатка денег, однако мы никоим образом не считали себя бедными. Хотя школьные преподаватели получали очень небольшое жалованье, мы были обеспечены всем бесплатным: едой, домом, теплом и водой, а также рабочими, убиравшими снег и ухаживавшими за лужайкой. Начиная со своего четвертого дня рождения, я питался в столовой подготовительной школы, бегал за мячами в школьной футбольной команде, тренируемой моим отцом, и подавал полотенца в раздевалке.

Было бы преуменьшением сказать, что преподаватели и их жены ощущали свое превосходство над местными жителями. Я часто слышал шутку родителей о лордах поместья, управляющих туповатыми крестьянами внизу. Я знал, что это больше, чем шутка.

Мои друзья по начальной и средней школе происходили как раз из этого нижнего класса и были очень бедны. Их родители были чумазыми фермерами, плотниками и рабочими в мастерских. Они обижались на «приготовишек с холма», и, в свою очередь, мои отец с матерью предостерегали меня от чрезмерного общения с поселковыми девчонками, которых они называли не иначе, как деревенщиной и неряхами. Я же делил свои учебники и мелки с этими девочками, начиная с первого класса, и за эти годы влюблялся в троих из них – Энн, Присциллу и Джуди. Мне было трудно понять соображения моих родителей, однако я подчинялся их пожеланиям.

Каждый год мы проводили три летних месяца каникул моего отца в домике на озере, выстроенном моим дедом в 1921 г. Он был окружен лесом и каждую ночь мы могли слышать крики сов и рычание горных львов. Соседей поблизости не было, я был единственным ребенком в радиусе пешеходной прогулки. В детстве я проводил дни, воображая деревья рыцарями Круглого стола и попавшей в беду девицей по имени Энн, Присцилла или Джуди (в зависимости от года). Нимало не сомневаюсь, что страсть моя была так же сильна, как любовь Ланселота к Джиневре, – и столь же тайна.

В четырнадцать я получил право на бесплатное обучение в школе-интернате Тилтона. Подталкиваемый родителями, я отказался от всего, связанного с поселком, и больше никогда не видел своих старых друзей. Когда мои одноклассники разъезжались на каникулы по домам, в свои особняки и пентхаусы, я оставался один на холме. У меня не было подруг, все девочки, которых я знал, были «неряхами», я отставил их, и они забыли меня. Я был один и ужасно переживал.

Мои родители были матерами по части манипуляций и уверяли меня, что мне очень повезло с подобной возможностью и когда-нибудь я буду им за это очень благодарен. Я смогу найти достойную жену, удовлетворяющую строгим моральным стандартам моей семьи. Я же весь кипел внутри. Я жаждал женского общества, секса, и все больше подумывал о том, чтобы завести отношения с какой-нибудь «неряхой».

Однако вместо бунта я подавлял свой гнев и сублимировал свои переживания тем, что старался превзойти всех. Я был прилежным учеником, капитаном двух школьных команд и редактором школьной газеты. Я был настроен переплюнуть своих богатых одноклассников и оставить Тилтон навсегда позади.

В течение последнего года учебы я добился права на дальнейшее спортивное обучение в Брауне или обучение наукам в Миддлбери. Я склонялся к Брауну, в основном, потому, что предпочел стать спортсменом и потому что он был расположен в городе. Моя мать училась в Мидлбери и мой отец получил магистерскую степень в Мидлбери, и несмотря на то, что Браун входил в Лигу Плюща, они настояли на Мидлбери.

«Что, если ты сломаешь ногу?» – вопрошал мой отец. «Все лучше, чем грызть науку», – рубил я.

Миддлбери был, в моем представлении, просто расширенным изданием Тилтона, разве что лишь в сельском Вермонте взамен сельского Нью-Гэмпшира. Правда, здесь было совместное обучение, но я был беден, тогда как почти каждый студент был богат, и я не посещал школу с совместным обучением четыре года. Мне не хватало веры в себя, я чувствовал себя деклассированным и несчастным. Я умолял отца позволить мне переждать один год. Я хотел поехать в Бостон и узнать больше о жизни и о женщинах. Отец не желал и слышать об этом. «Как я могу претендовать на подготовку к колледжу детей других родителей, если мой собственный сын сам не готов к нему?» – спрашивал он.

Я пришел к пониманию того, что жизнь соткана из множества событий. Как мы реагируем на них, как мы осуществляем то, что некоторые называют свободой воли, – есть главное; выбор, который мы делаем на крутых поворотах своей судьбы, делает нас теми, кто мы есть. Два главных события, которые сформировали мою судьбу, произошли в Миддлбери. Одно приняло вид иранца, сына генерала и личного советника шаха, другое было красивой молодой девушкой по имени Энн, подобно моей возлюбленной детства.

Первый, которого я буду называть Фархадом, играл в профессиональный футбол в Риме. Он обладал атлетическим телосложением, вьющимися черными волосами, мягкими глазами цвета грецкого ореха и обаянием, сделавшими его неотразимым для женщин. Он был противоположностью мне во многом. Мне пришлось постараться, чтобы стать его другом, и он научил меня множеству вещей, которые очень пригодились мне в последующие годы. Я также встретил Энн. Хотя она была всерьез увлечена молодым человеком из другого колледжа, она проявила ко мне благосклонность. Наши платонические взаимоотношения стали моей первой настоящей любовью.

Фархад учил меня пить, веселиться и игнорировать своих родителей. Я стал намереваться бросить учебу. Я решил, что сломаю свою академическую ногу, чтобы сквитаться со своим отцом. Мои оценки резко ухудшились, а знания растерялись. К середине второго курса я собрался отчисляться. Мой отец угрожал отречься от меня, Фархад меня подзуживал. Я вихрем ворвался в кабинет декана и покинул колледж. Это стало поворотным моментом моей жизни.

Фархад и я праздновали в местном баре мою последнюю ночь в городе, когда пьяный фермер, настоящий гигант, обвинил меня в приставаниях к его жене, сбил меня с ног и швырнул к стене. Фархад встал между нами, достал нож и полоснул им фермера по щеке. Затем он протащил меня через комнату и выпихнул в окно, выходившее на высокий берег Выдрового ручья. Мы прыгнули и побежали вдоль реки назад в свое общежитие.

На следующее утро на допросе в полиции студенческого городка я лгал и отрицал всяческое наше участие в инциденте. Однако Фархад был изгнан. Мы направились в Бостон и вместе сняли там жилье. Я устроился на работу в хёрстовскую газетную группу «Record American»/«Sunday Advertiser» личным помощником главного редактора «Sunday Advertiser».

Позднее, в этом же 1965 г. несколько моих друзей из газеты были призваны на военную службу. Чтобы избежать подобной судьбы, я поступил в Колледж делового администрирования Бостонского университета. К этому времени Энн рассталась со своим другом и часто наезжала проведать меня из Миддлбери. Я был рад ее вниманию. Она закончила колледж в 1967 г., в то время как мне требовался еще один год, чтобы закончить свою учебу в Бостонском университете. Она упорно отказывала мне в близости, пока мы не были женаты. Хотя я подшучивал над ней, обвиняя ее в шантаже, и обижался на то, что полагал продолжением архаичного и ханжеского набора моральных стандартов моих родителей, я наслаждался временем, проведенным вместе, и хотел большего. Мы поженились.

Отец Энн, блестящий инженер, руководил секретными разработками навигационного оборудования для ракет и достиг высокого положения в военно-морском министерстве. Его лучший друг, человек, которого Энн называла дядей Франком (вымышленное имя), занимал высокую должность в Агентстве Национальной Безопасности (АНБ) – наименее известной и, по мнению многих, самой большой разведывательной организации страны.

Вскоре после нашей женитьбы военные вызвали меня на медосмотр. Я его прошел и, следовательно, оказался перед перспективой Вьетнама после завершения образования. Идея сражаться в Юго-Восточной Азии меня не вдохновила, хотя война сама по себе всегда завораживала меня. Я вырос на рассказах о своих колониальных предках, среди которых были Томас Пэйн и Этан Аллен, и я посетил все поля сражений с французами и индейцами и сражений времен Революции в Новой Англии и штате Нью-Йорк. Я прочитал все исторические романы, которые смог найти. На самом деле, когда армейские Специальные силы вступили в Юго-Восточную Азию, я собирался подписать контракт. Но поскольку СМИ наглядно показывали злонамеренность и несостоятельность американской политики, мои взгляды изменились. Я задался вопросом, чью сторону взял бы Пэйн. Я был уверен, что он присоединился бы к нашим вьетконговским врагам.

Моим спасением оказался дядя Франк. Он сообщил мне, что работа на АНБ дает право на отсрочку от призыва в армию, и организовал ряд встреч в своем Агентстве, включая день изнурительной проверки-интервью на полиграфе. Мне было сказано, что эти тесты определят, достаточно ли я пригоден для вербовки и обучения в АНБ, и если я окажусь для них пригоден, они также определят мои сильные и слабые стороны, которые повлияют на планирование моей карьеры. Учитывая мое отношение к войне во Вьетнаме, я был уверен, что провалю эти тесты.

На испытаниях я признал, что как лояльный американец я против войны, и был удивлен, что мои интервьюеры не педалировали эту тему. Вместо этого они сосредоточились на моем воспитании, моем отношении к родителям и тому факту, что я вырос как бедный пуританин среди такого множества богатых гедонистически настроенных учеников. Они также исследовали мои переживания по поводу недостатка женщин, секса и денег в моей жизни и мои фантазии по этому поводу. Я был поражен их вниманием к моим отношениям с Фархадом и к моей готовности солгать полиции студенческого городка, чтобы защитить его.

Вначале я принимал все эти вещи, выглядевшие столь отрицательными, как знак того, что АНБ отвергает меня, но интервью продолжались, свидетельствуя об обратном. Лишь несколько лет спустя я понял, что для АНБ весь этот негатив был, на самом деле, позитивом. Их оценки в меньшей степени касались моей лояльности стране, и в большей – моих жизненных неурядиц. Гнев на своих родителей, навязчивые идеи в отношении женщин, мои потуги повысить свой уровень жизни подсказали им крючок, я был легко соблазняем. Мои школьные намерения превзойти всех в учебе и в спорте, мое восстание против отца, моя способность сходиться с иностранцами и моя готовность лгать полиции были в точности теми признаками, которые они искали. Позднее я узнал, что отец Фархада работал в Иране на американское разведывательное сообщество, поэтому моя дружба с Фархадом была определенно плюсом.

Спустя несколько недель после тестов в АНБ, мне было предложено начать новую работу с обучения искусству шпионажа сразу после получения степени в Бостонском университете через несколько месяцев. Однако перед тем, как принять это предложение, я, повинуясь внезапному импульсу, посетил семинар, проведенный в Бостонском университете вербовщиками Корпуса Мира. Основным их аргументом было то, что подобно АНБ, работа на Корпус Мира давала право на отсрочку от призыва на военную службу.

Решение посидеть на этом семинаре оказалось одним их тех событий, которые представляясь незначащими в свое время, в конечном итоге, как оказывается, меняют жизнь. Вербовщик описал несколько мест в мире, особенно нуждающихся в добровольцах. Одним из таких мест были дождевые леса Амазонки, где местные жители вели образ жизни, во многом похожий на тот, который вели индейцы Северной Америки до прибытия европейцев. Я всегда мечтал пожить жизнью индейцев племени абнаки, которые населяли Нью-Гэмпшир в то время, когда там обосновались мои предки. Я знал, что в моих жилах течет немного крови индейцев абнаки, и я хотел знать и понимать лес так же хорошо, как они. Я подошел к вербовщику после его выступления и спросил о возможности быть назначенным на Амазонку. Он заверил меня в том, что в этом регионе существует большая потребность в добровольцах и мои шансы весьма велики. Я позвонил дяде Франку.

К моему удивлению дядя Франк похвалил мое желание присмотреться к Корпусу Мира. Он полагал, что после падения Ханоя – а в этом в то время были уверены многие люди его положения – Амазонка станет горяченьким местечком.

«Набита нефтью под завязку, – сказал он. – Нам нужны там хорошие агенты, люди, которые понимают туземцев». Он заверил меня в том, что Корпус Мира будет превосходным началом обучения и настоятельно посоветовал хорошо изучать испанский наряду с местными туземными наречиями. «Ты мог бы, – хихикнул он, – закончить работой в частной компании вместо работы на правительство».

Я не понимал в то время, что он имеет в виду. Я был переквалифицирован из шпиона в ЭКи, хотя я никогда ранее не слышал этот термин и услышал его лишь не ранее, чем через несколько лет. Я понятия не имел о сотнях мужчин и женщин, рассеянных по всему миру, работавших на консалтинговые фирмы и другие частные компании, о людях, не получивших ни пенни заработка ни от одного правительственного агентства и все же работавших на интересы империи. И я, конечно же, не мог предположить, что подобные люди, которых называют весьма иносказательно, будут исчисляться тысячами к концу миллениума, и что я сыграю значительную роль в формировании этой растущей армии.

Энн и я заполнили заявления о вступлении в Корпус Мира и попросили о назначении на Амазонку. Когда уведомления о нашем принятии прибыли, моей первой реакцией было глубокое разочарование. В письме сообщалось, что нас пошлют в Эквадор.

О, нет, подумал я. Мы просились на Амазонку, а не в Африку.

Я взял атлас и поискал Эквадор. Я был встревожен, не найдя его нигде на африканском континенте. По указателю, однако, я обнаружил, что, на самом деле, Эквадор расположен в Латинской Америке, и я видел на карте, что его речные системы, берущие начало в ледниках Анд, формируют истоки могучей Амазонки. Дальнейшее чтение убедило меня в том, что эквадорские джунгли являются одними из наиболее разнообразных и огромных в мире, и что местные туземцы все еще живут так же, как и тысячу лет назад. Мы приняли предложение.

Энн и я прошли обучение на курсах Корпуса Мира в Южной Калифорнии и уехали в Эквадор в сентябре 1968 г. Мы жили на Амазонке с шуарами, образ жизни которых действительно напоминал североамериканских индейцев доколониальных времен, мы работали в Андах с потомками инков. Это был мир, о котором я и подумать не мог, что он все еще существует. До сих пор единственными латиноамериканцами, которых я встречал, были богатые ученики в школе, где преподавал мой отец. Мне нравились эти люди, живущие охотой и примитивным сельским хозяйством. Я неясно ощущал некоторое родство с ними. Так или иначе, они напоминали мне о жителях поселка, который я оставил.

В один из дней на нашей посадочной полосе приземлился самолет, из которого вышел человек в деловом костюме, Эйнар Грив. Он был вице-президентом «Chas. T. Main, Inc.» (MAIN), международной консалтинговой фирмы, которая держалась весьма скромно, но тем не менее, отвечала за изучение возможности предоставления Мировым банком ссуд Эквадору и соседним странам на миллиарды долларов для постройки гидроэлектростанций и других инфраструктурных проектов. Эйнар был также полковником Резерва Армии США.

Он начал говорить со мной о преимуществах работы в компании, подобной MAIN. Когда я упомянул, что был принят в АНБ перед вступлением в Корпус Мира и намерен вернуться туда, он сообщил мне, что иногда действовал как связной АНБ, и бросил на меня взгляд, заставивший меня заподозрить, что его целью является оценка моих способностей. Сейчас я думаю, что он освежал мое досье и, в особенности, оценивал мои способности выжить в среде, которую большинство североамериканских индейцев сочли бы враждебной.

Мы провели вместе несколько дней в Эквадоре, а затем связались по почте. Он попросил меня посылать ему свои оценки экономических перспектив Эквадора. У меня была портативная пишущая машинка, я любил печатать, и был счастлив исполнить его просьбу. За год я послал Эйнару, по меньшей мере, пятнадцать длинных писем. В этих письмах я рассуждал об экономическом и политическом будущем Эквадора, оценивал растущее недовольство местных общин, пытающихся противостоять нефтяным компаниям, международным агенствам по развитию и прочим попыткам втянуть их в современный мир.

Когда моя командировка от Корпуса Мира закончилась, Эйнар пригласил меня на интервью по поводу работы в штаб-квартиру MAIN в Бостоне. Во время нашей личной встречи он подчеркнул, что хотя основным бизнесом MAIN является инжиниринг, их крупнейший клиент, Всемирный банк, недавно потребовал, чтобы они держали в штате экономистов для критического экономического прогнозирования, используемого для определения выполнимости и величины инжиниринговых проектов. Он доверительно сообщил, что нанял троих квалифицированных экономистов с безупречными верительными грамотами – двоих с магистерской и одного с докторской степенями. Они, к сожалению, потерпели неудачу.

«Ни один из них, – сказал Эйнар, – не может понять, каким образом можно осуществлять экономическое прогнозирование в странах, в которых недоступны надежные статистические данные». Продолжив разговор, он сообщил, что все они нашли неприемлемыми для себя условия контракта, которые требовали поездок в отдаленные регионы стран, подобных Эквадору, Индонезии, Ирану и Египту, для проведения переговоров с местными вождями и личной оценки перспектив экономического развития этих регионов. С одним из них случился нервный срыв в глухой панамской деревне, он был сопровожден панамской полицией и посажен на самолет домой, в Соединенные Штаты.

«Письма, которые вы мне посылали, свидетельствуют о том, что вы не боитесь суждений даже в отсутствие надежных данных. И, учитывая условия вашей жизни в Эквадоре, я уверен, что вы способны выжить где угодно». Он сказал мне, что уже уволил одного из этих экономистов и готов проделать то же самое с двумя другими, если я согласен на эту работу.

Вот так в январе 1971 г. мне было предложено занять позицию экономиста в MAIN. Мне исполнилось двадцать шесть – волшебный возраст, после которого призывная комиссия больше мной не интересовалась. Я посоветовался с семьей Энн, и они посоветовали мне взяться за эту работу, я понял также, что их согласие отражает и мнение дяди Франка. Я вспомнил его слова о том, что я могу оказаться на работе в частной компании. Это никогда не объявлялось открыто, но я уверен, что моя работа на MAIN была следствием усилий дяди Франка трехлетней давности в дополнение к моему эквадорскому опыту и моей готовности писать об экономической и политической ситуации в стране.

Моя голова кружилась несколько недель и мое эго раздулось от гордости. Я заработал лишь степень бакалавра в Бостонском университете, что, казалось, не гарантировало позицию экономиста в такой уважаемой консалтинговой компании. Я знал, что множество моих однокурсников по Бостонскому университету, которых не призвали на военную службу и которые продолжили обучение для получения степени MBA или иных степеней, отнеслись бы к этому с большой завистью. Я видел себя стремительным секретным агентом, направляющимся в экзотические страны, бездельничающим с бокалом мартини в руке возле плавательных бассейнов гостиниц, окруженным одетыми в бикини очаровательными женщинами,.

И хотя это было простыми фантазиями, позднее я увижу, что в них была доля правды. Эйнар нанял меня как экономиста, но моя настоящая работа оказалась далека от этого и была гораздо ближе к Джеймсу Бонду, чем я когда-либо мог предположить.



Глава 2. «…на всю жизнь»

Говоря юридическим языком, MAIN была компанией с узким числом акционеров, ее акциями владели примерно 5 процентов из ее двух тысяч сотрудников. Они считались партнерами и положение их было весьма привлекательным. Мало того, что они обладали большой властью, они еще и делали большие деньги.

Посвященность была их отличительным признаком, они имели дело с главами правительств и другими высшими чиновниками, которые ожидали от их консультантов абсолютной конфиденциальности, как от своих адвокатов или психоаналитиков. На общение с прессой было наложено табу. Это было просто недопустимо. Как следствие, мало кто даже слышал о MAIN, хотя многие знают наших конкурентов, таких как «Arthur D. Little», «Stone amp; Webster», «Brown amp; Root», «Halliburton» и «Bechtel».

Я использую термин «конкуренты» несколько вольно, поскольку, на самом деле, MAIN была одинока в своем сегменте рынка. Большинство нашего профессионального штата составляли инженеры, но у нас не было никакого оборудования и мы никогда не построили ничего крупнее навеса для хранения чего-нибудь. Многие сотрудники MAIN были бывшими военными, но мы никогда не заключали контрактов с Министерством обороны и любой другой военной организацией. Наши коммерческие операции столь отличались от нормы, что в течение моих первых месяцев я даже не мог выяснить, чем же мы занимались. Я знал только, что моим первым реальным назначением будет Индонезия и что я буду частью команды в одиннадцать человек, которая должна разработать главный план развития энергетики острова Ява.

Я также знал, что Эйнар и другие, которые обсуждали со мной мои задачи, стремились убедить меня в том, что экономика Явы начнет быстрый рост, и, чтобы показать себя хорошим прогнозистом (и, следовательно, продвинуться по служебной лестнице), я должен был отразить это в своем прогнозе.

«Сразу же диаграмму! – любил говорить Эйнар. Его пальцы скользили по воздуху над головой. – Экономика, которая взлетит подобно птице!».

Эйнар совершал частые поездки, которые обычно длились два-три дня. Никто особо о них не распространялся и не проявлял осведомленность о том, куда он уехал. Когда он бывал в офисе, он часто приглашал меня на несколько минут выпить чашку кофе. Он спрашивал меня об Энн, нашей новой квартире и о коте, которого мы привезли из Эквадора. Узнавая его лучше, я смелел и старался больше узнать о нем и о его ожиданиях касательно моей работы. Но я никогда не получал удовлетворительных для себя ответов, он был мастером разворота беседы в другую сторону. В одной из таких бесед он продемонстрировал мне специфический взгляд на вещи.

«Вам не следует беспокоиться, – сказал он. – У нас большие планы относительно вас. Я был в Вашингтоне недавно…». Его голос затих и он inscrutably улыбнулся. «В любом случае, вы знаете, что у нас большой проект в Кувейте. Он начнется еще до вашей поездки в Индонезию. Я думаю, вам следует потратить немного времени на то, чтобы почитать о Кувейте. Бостонская публичная библиотека – отличный ресурс, и мы также позаботимся о вашем пропуске в библиотеки Гарварда и Массачусетского технологического института».

После этого я провел много часов в библиотеках, особенно в Бостонской публичной, которая располагалась всего в нескольких кварталах от офиса и очень близко к моей квартире возле Бэк Бэй. Я познакомился с Кувейтом так же хорошо, как и с книгами по экономической статистике, выпущенными ООН, МВФ и Мировым банком. Я знал, что от меня ждут эконометрических моделей для Индонезии и Явы, но я решил, что было бы неплохо для начала сделать их для Кувейта.

Однако моя степень бакалавра не предусматривала познаний в эконометрии, поэтому я потратил много времени на попытку выяснить, что же это такое. Я пошел и записался на несколько курсов по эконометрии. В процессе обучения я обнаружил, что статистикой вполне можно манипулировать для того, чтобы сделать множество правдоподобных выводов, отражающих предпочтения аналитика.

MAIN была мужской корпорацией. Лишь четыре женщины занимали в ней профессиональные позиции в 1971 г. Однако имелось еще примерно две сотни женщин, которые выполняли работу личных секретарей – каждый вице-президент и руководитель департамента имел личную секретаршу, а всех остальных обслуживал пул стенографисток. Я привык к подобному гендерному перекосу и был поэтому особенно удивлен тем, что произошло однажды в отделе указателей Бостонской публичной библиотеки. Привлекательная брюнетка подошла и села за стол напротив меня. Она выглядела очень необычно в темно-зеленом деловом костюме. Я решил, что она на несколько лет старше меня, и попытался не замечать ее, созраняя безразличие. Через несколько минут, не говоря ни слова, она пододвинула в мою сторону открытую книгу. В ней содержалась таблица с информацией о Кувейте, которую я искал, и визитная карточка с ее именем – Клодин Мартин – и должностью – специальный консультант в «Chas. T. Main, Inc.». Я взглянул в ее светло-зеленые глаза и она протянула руку.

«Меня попросили помочь вам в обучении», – сказала она. Я не мог поверить, что это случилось со мной.

В началде следующего дня мы встретились на квартире Клодин на Бикон-стрит, в нескольких кварталах от штаб-квартиры MAIN в Пруденшл-Сентр. В течение первого же часа она объяснила мне, что моя позиция крайне необычна и мы должны держать все в тайне. Она сказала, что никто не рассказал мне о специфике моей работы, поскольку никто не был на то уполномочен, за исключением ее. Затем она сообщила мне, что ее задачей является воспитание из меня экономического киллера.

Само название пробудило во мне старые мечты о плаще и кинжале. Я был немало смущен нервическим смехом, который вырвался из меня помимо моей воли. Она улыбнулась и уверила меня, что юмор был одной из причин, по которым они пользуются этим термином. «Кто отнесется к этому серьезно?» – спросила она.

Я признал свое полное невежество по части экономических киллеров. «Вы не одиноки, – засмеялась она, – мы редкая порода и занимаемся грязным бизнесом». Затем она посерьезнела: «Никто не должен знать о вашем занятии, даже ваша жена. Теперь вы должны выбрать. Ваше решение будет окончательным. Однажды вступив в ряды, вы останетесь в них на всю жизнь». После этого она редко использовала полное наименование, мы были просто ЭКи.

Я знаю теперь то, чего не знал тогда, что Клодин имела полное преимущество надо мной, зная перечень моих слабостей, почерпнутый из досье АНБ. Я не знаю, кто ей передал эту информацию – Эйнар, само АНБ, кадровый департамент MAIN или кто-нибудь еще – знаю только, что она воспользовалась ею мастерски. Ее подход, комбинация физического соблазнения и вербального манипулирования, был скроен специально под меня, и все же он соответствовал стандартам оперативных действий, которые я с тех пор наблюдал неоднократно во множестве коммерческих предприятий, когда ставки высоки и велико стремление добиться успеха в прибыльных сделках. Она знала с самого начала, что я не буду подвергать опасности свой брак, раскрывая наши тайные операции. И она была предельно откровенна в описаниях темной стороны дел, которых ожидают от меня.

Я понятия не имею, кто платил ей зарплату, хотя у меня нет оснований подозревать, что это была не MAIN, указанная на ее визитной карточке. В то время я был слишком наивен, взволнован и ослеплен блеском, чтобы задавать вопросы, которые сегодня кажутся настолько очевидными.

Клодин сказала мне, что у моей работы две главных цели. Во-первых, я должен обосновать огромные международные кредиты, которые будут перенаправлены в MAIN и другие американские компании (такие как «Bechtel», «Halliburton», «Stone amp; Webster» и «Brown amp; Root») с помощью крупных инжиниринговых и строительныз проектов. Во-вторых, я должен обеспечить банкротство стран, получающих кредиты (разумеется, после того, как они заплатят MAIN и другим американским подрядчикам), для того, чтобы они были навсегда признательны своим кредиторам и были бы легкой добычей, когда нам понадобятся их услуги, включая военные базы, голоса в ООН или доступ к нефти и другим природным ресурсам.

Моя работа, по ее словам, заключается в предсказании результатов инвестиций миллиардов долларов в страну. Конкретнее, в мою задачу входит проведение оценок экономического роста на двадцать-двадцать пять лет вперед, и выяснение влияния на этот рост различных проектов. Например, если принято политическое решение о предоставлении кредита какой-либо стране в 1 миллард долларов с целью убедить ее лидеров не допускать сближения с Советским Союзом, то я должен сравнить выгоды от вложения денег в электростанции с выгодами от вложения в национальную сеть железных дорог или телекоммуникации. Или, если мне говорят о том, что стране предложена возможность построения современной энергосистемы, моей задачей является демонстрация того, что эта подобная система обеспечит достаточный экономический рост для обоснования кредита. Критическим фактором в каждом случае является валовой национальный продукт. Победит проект, обеспечивающий максимально высокий среднегодовой прирост ВНП. Если рассматривается только один проект, я должен продемонстрировать, какое впечатляющее действие окажет его реализация на ВНП.

Умалчиваемой особенностью всех этих проектов было то, что все они были предназначены для извлечения огромной прибыли подрядчиками и для того, чтобы осчастливить горстку богатых и влиятельных семейств в странах-реципиентах, а также для укрепления финансовой зависимости и, следовательно, политической лояльности правительств подобных стран по всему миру. Чем больше кредит, тем лучше. Тот факт, что долговое бремя, навешенное на страну, лишит ее беднейших граждан здравоохранения, образования и другого социального обеспечения на много десятилетий, во внимание не принимался.

Клодин и я открыто обсуждали вводящую в заблуждение природу ВНП. Например, рост ВНП может случиться, даже если дополнительный продукт обеспечивает один человек, наподобие владельца энергокомпании, и даже если большинство остального населения обременено национальным долгом. Богатые становятся еще богаче, бедные – еще беднее. Однако со статистической точки зрения, это считается экономическим прогрессом.

Как и американские граждане в общем, большинство сотрудников MAIN верили в то, что мы приносим пользу странам, когда строим электростанции, шоссе и порты. Наши школы и наша пресса учили нас оценивать подобные действия как альтруистические. За эти годы я не раз слышал суждения наподобие этого: «Если они жгут американский флаг и демонстрируют у наших посольств, почему же мы не покинем их проклятую страну и не оставим их валяться в своей нищете?».

Люди, которые говорят подобные вещи, часто имеют дипломы, свидетельствующие о хорошем образованиии. Однако эти люди не имеют ни малейшего понятия о том, что мы учреждаем свои посольства по всему миру для обслуживания своих собственных интересов, которые в течение второй половины двадцатого века стали означать превращение американской республики в глобальную империю. Несмотря на свои дипломы, эти люди столь же необразованны, как те колонисты восемнадцатого века, которые полагали индейцев, сражавшихся за свою землю, слугами дьявола.

Через несколько месяцев я должен был уехать на остров Ява, принадлежащий Индонезии, описываемый тогда, как наиболее перенаселенный участок недвижимости на планете. Индонезия оказалась также богатой нефтью мусульманской страной и рассадником коммунистической заразы.

«Это следующая костяшка домино после Вьетнама, – таким образом Клодин обозначила ее. – Мы должны выиграть индонезийцев. Если они решат присоединиться к коммунистическому блоку, что ж…» Она черкнула пальцем поперек горла и сладко улыбнулась. «Давайте просто скажем, что вы должны нарисовать очень оптимистический прогноз для их экономики, как она вырастет после того, как будут построены все эти электростанции и линии передач. Это позволит USAID и международным банкам обосновать кредиты. Вы, конечно, будете хорошо вознаграждены и сможете перейти к другим проектам в экзотических местах. Мир – ваша тележка покупателя». Она продолжала предупреждать меня, что моя роль окажется очень непростой: «После вас прибудут эксперты всех банков. Их работа – пробить дыры в ваших прогнозах, за это им платят. Выставив вас плохим парнем, они выставят себя хорошими».

Однажды я напомнил Клодин, что команда MAIN, посылаемая на Яву, включает еще десять человек. Я спросил, учились ли они тому же, что и я. Она заверила меня, что нет.

«Они инженеры, – ответила она. – Они проектируют электростанции, линии передачи, морские порты и дороги для доставки топлива. Вы – единственный, кто предскажет будущее. Ваши прогнозы определят размеры систем, которые они проектируют. Как видите, вы – ключ».

Каждый раз, выходя из квартиры Клодин, я задавался вопросом, правильно ли я поступаю. Где-то в глубине своего сердца я подозревал, что нет. Но несчастья моего прошлого часто посещали меня. MAIN, казалось, предлагала все, чего мне недоставало в жизни, и все же я продолжал спрашивать себя, одобрит ли меня Том Пэйн. В конце концов, я убедил себя, что узнавая больше, набираясь опыта, я смогу лучше разоблачить это позднее – старая отговорка для внутреннего самооправдания.

Когда я поделился этими соображениями с Клодин, она бросила на меня озадаченный взгляд: «Не будьте смешны. Будучи внутри, вы никогда не выйдете наружу. Вы должны решить для себя перед тем, как влезете поглубже». Я понял ее и то, что она сказала, испугало меня. После того, как я ушел, я прогулялся по Коммонвелс-авеню, повернул на Дартмут-стрит и убедил себя, что я – исключение.

Однажды днем несколько месяцев спустя мы сидели с Клодин в нише у окна и смотрели как на Бикон-стрит падает снег. «Мы – маленький эксклюзивный клуб, – сказала она. – Нам платят – и хорошо платят – за обжуливание стран по всему миру на миллиарды долларов. Большая часть вашей работы состоит в убеждении мировых лидеров становиться частью обширной сети проживжения американских коммерческих интересов. В конце концов, эти лидеры должны оказаться пойманными в ловушку паутины долгов, которая гарантирует их лояльность. Мы сможем опереться на них всякий раз, когда того пожелаем, – для удовлетворения наших политических, экономических или военных интересов. В свою очередь, они укрепят свои политические позиции тем, что дадут своему населению технопарки, электростанции и аэропорты. А владельцы американских инжиниринговых и строительных компаний станут баснословно богаты».

Этим днем в идиллической обстановке квартиры Клодин, расслабляясь у окна, пока снаружи кружил снег, я узнал историю профессии, которой собирался овладеть. Клодин описала, как на протяжении всей человеческой истории империи строились в значительной степени посредством военной силы или угрозы ее применения. Но с концом Второй Мировой войны, усилением Советского Союза и перспективой ядерного Холокоста, военное решение вопроса стало слишком опасным.

Поворотный момент наступил в 1951 г., когда Иран восстал против британской нефтяной компании, экплуатировавшей природные ресурсы Ирана и его население, Эта компания была предшественницы «British Petroleum», сегодня известной как «BP». Очень популярный и демократически избранный иранский премьер-министр (Человек Года журнала «TIME» в 1951 г.) Мохаммед Моссадек национализировал все иранские нефтяные активы. Обескураженная Англия искала помощи у своего союзника по Второй Мировой войне – Соединенных Штатов. Однако обе станы опасались, что военное возмездие спровоцирует вмешательство Советского Союза на стороне Ирана.

Вместо того, чтобы послать морских пехотинцев, Вашингтон отрядил агента ЦРУ Кермита Рузвельта (внука Теодора). Он справился с задачей блестяще, завоевывая людей деньгами и угрозами. Он нанял людей для организации уличных беспорядков и демонстраций с применением насилия, которые должны были создать впечатление непопулярности и неприемлемости Моссадека. В конце концов Моссадек пал и провел оставшуюся часть жизни под арестом. Проамерикански настроенный шах Мохаммед Реза стал бесспорным диктатором. Кермит Рузвельт заложил основы будущей профессии, в которой я намеревался занять определенный ранг.

Гамбит Рузвельта изменил историю Ближнего Востока и сделал устаревшими все старые стратегии строительства империй. Это совпало с началом экспериментов с «ограниченными неядерными военными действиями», которые, в конечном счете, закончились поражениями Америки в Корее и Вьетнаме. К 1968 г., когда я проходил собеседования в АНБ, стало ясно, что если Соединенные Штаты собираются реализовать мечту об империи (очевидно, с помощью людей, подобных президентам Джонсону и Никсону), они должны использовать стратегии по иранскому образцу Рузвельта. Это – единственный путь побить Советы без ядерной войны.

Однако была одна проблема – Кермит Рузвельт был сотрудником ЦРУ. Если бы он был пойман, последствия были бы ужасны. Он организовал первую американскую операцию по свержению иностранного правительства, и было похоже, что потребуется еще много таких операций, но важно было найти подход, в котором не будет замешан непосредственно Вашингтон.

К счастью для стратегов, 1960-е годы были свидетелями еще одной революции – усиления международных корпораций и многонациональных организаций, таких как Всемирный банк и МВФ. Последний финансировался прежде всего Соединенными Штатами и строителями сестры-империи в Европе. Между правительствами, корпорациями и международными организациями стали развиваться симбиотические отношения.

К тому времени, когда я учился в бизнес-школе Бостонского университета, решение проблемы Рузвельт-как-сотрудник-ЦРУ уже удалось. Спецслужбы США – включая АНБ – выявляли перспективных ЭКов, которые могли быть наняты международными корпорациями. Эти ЭКи никогда не получали бы зарплату у правительства, вместо этого они тянули бы свое жалованье из частного сектора. В результате, их грязную работу в случае разоблачения списали бы на жадность корпораций, а не на правительственную политику. Кроме того, корпорации, которые нанимали их, хотя и получали плату от правительственных агентств и их коллег-двойников из международных банков (из денег налогоплательщиков), были свободны от надзора Конгресса и общественного расследования, огражденные растущим множеством юридических барьеров, включая торговые марки, международную торговлю и законы о свободе информации.

«Так что вы видите, – заключила Клодин, – мы только следующее поколение в той гордой традиции, которая началась тогда, когда вы были в первом классе».


Глава 3. Индонезия: Уроки для ЭКа

В дополнение к тому, что я узнавал о своей новой карьере, я читал много книг об Индонезии. «Чем больше вы узнаете о стране прежде, чем посетите ее, тем легче будет ваша работа», – советовала Клодин. Я принял ее слова близко к сердцу.

Когда Колумб поднял паруса в 1492 г., он намеревался достичь именно Индонезии, известной в те времена как Острова Пряностей. В колониальную эпоху Индонезия считалась сокровищем побольше, чем Америка. Ява с ее необыкновенными тканями, легендарными пряностями и богатыми королевствами была драгоценным призом и ареной сражений между испанским, голландскими, португальскими и британскими авантюристами. Голландцы добились триумфальной победы в 1750 г, но несмотря на то, что им покорилась Ява, для завоевания остальных островов им потребовалось еще 150 лет.

Когда японцы вторглись в Индонезию во время Второй Мировой войны, голландцы оказали им лишь небольшое сопротивление. От японской оккупации индонейцы, особенно яванцы, сильно пострадали. После поражения Японии в Индонезии появился харизматический лидер Сукарно и была объявлена независимость. Черех четыре года борьбы, закончившейся 27 декабря 1949 г., Нидерланды спустили свой флаг и вернули суверенитет людям, которые в течение трех столетий не знали ничего, кроме борьбы и колониального рабства. Сукарно стал первым президентом новой республики.

Управление Индонезией оказалось более сложной задачей, нежели разгром голландцев. Совершенно неоднородный архипелаг из более чем 17500 островов оказался кипящим горшком трайбализма, различных культур, десятков языков и диалектов, этнических групп, которые столетиями нянчили старую вражду. Конфликты были часты и жестоки, Сукарно их запретил. Он приостановил деятельность парлдамента в 1960 г. и объявил себя пожизненным президентом в 1963 г. Он вступал в тесные союзы с коммунистическими правительствами по всему миру в обмен на оружие и военное обучение. Он послал вооруженные советским оружием отряды в соседнюю Малайзию в попытке распространить коммунизм повсюду в Юго-Восточной Азии и заслужить одобрение мировых социалистических лидеров.

Возникла оппозиция и в 1965 г. начался переворот. Сукарно избежал убийства только благодаря своей любовнице. Многим из его высшим офицерам и советников повезло значительно меньше. Происходящее напоминало события 1953 г. в Иране. В конце концов, во всех неурядицах была обвинена Коммунистическая партия, в особенности ее фракция, близкая к Китаю. В последовавшей резне, затеянной военными, было убито от трехсот до пятисот тысяч человек. Глава военных, генерал Сухарто, стал президентом в 1968 г..

После 1971 г. решение Соединенных Штатов соблазнить Индонезию отказаться от коммунизма только укрепилось вследствие сомнительности результатов Вьетнамской войны. Президент Никсон начал частичный вывод войск летом 1969 г. и американская стратегия переориентировалась на более глобальную перспективу. Она сосредоточилась на предотвращении эффекта домино – когда одна страна за другой, подобно костяшкам домино, падали бы в руки коммунистов – и сфокусировалась на нескольких странах, Индонезия была ключевой. План электрификации, подготовленный MAIN, был частью широкого плана обеспечения американского господства в Юго-Восточной Азии.

Внешняя политика США базировалась на предположении, что Сухарто будет служить Вашингтону, как и иранский шах. Соединенные Штаты также рассчитывали, что эта страна послужит образцом для других стран региона. Частью стратегия Вашингтона основывалась на предположении, что выгоды, полученные Индонезией, повлекут положительные последствия для всего мусульманского мира, особенно на взрывоопасном Ближнем Востоке. И, наконец, в Индонезии была нефть. Никто не имел представления о ее качестве и запасах, но сейсмологи нефтяных компаний были полны оптимизма.

По мере внимательного чтения книг в Бостонской публичной библиотеке мое волнение росло. Я начал представлять себе предстоящие приключения. Работая на MAIN, я сменил бурную жизнь Корпуса Мира на роскошную и блестящую. Мое времяпрепровождение с Клодин уже было реализацией одной из фантазий, и все это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я уже чувствовал себя, по крайней мере, частично подготовленным для того, чтобы справиться с заданиями, предлагаемыми после этой подготовительной школы.

И еще кое-что случилось в моей жизни. Энн и я перестали жить вместе. Я думаю, это случилось потому, что она почувствовала, что я веду двойную жизнь. Пожалуй, это было также логическим следствием той некоторой неприязни, которую я ощущал к ней за то, что она вынудила нас пожениться. Не имело значения то, что она заботилась обо мне и поддерживала меня во время нашей командировки от Корпуса Мира в Эквадор, я по-прежнему считал, что она воплощает ханжеские стандарты моих родителей. Но, разумеется, оглядываясь назад, я уверен, что главным фактором были мои отношения с Клодин. Я не мог сказать Энн о них, но она догадывалась. Мы решили разъехаться на разные квартиры.

В один из дней 1971 г. примерно за неделю до моего предполагаемого отъезда в Индонезию, придя к Клодин, я обнаружил, что небольшой обеденный стол сервирован сырами и хлебом, а также бутылкой прекрасного божоле. Она подняла тост за меня.

«Вы сделали это, – она улыбнулась, но улыбка ее не показалась мне искренней. – Теперь вы – один из нас».

Мы небрежно поболтали в течение получаса или около того, а после того, как мы прикончили вино, она бросила на меня взгляд, который я никогда раньше не видел.

«Никогда и никому не рассказывайте о наших встречах, – сказала она строго. – Я не прощу вам этого, и буду отрицать, что когда-либо встречалась с вами». Она впилась взглядом в меня и, пожалуй, впервые я ощутил исходящую от нее угрозу, а затем холодно засмеялась: «Разговоры о нас сделали бы вашу жизнь небезопасной».

Я был ошеломлен. Я почувствовал себя ужасно. Но позднее, когда я в одиночестве возвращался назад к Пруденшл-Сентр, я был вынужден признать безупречность схемы. Фактически все наше время мы провели в ее квартире. Не существовало ни единого следа или свидетельства о наших отношениях, и никто в MAIN не был вовлечен в них никоим образом. Но, вместе с тем, я оценил ее честность: она не хитрила со мной на манер моих родителей с Тилтоном и Миддлбери.


Глава 4. Спасение страны от коммунизма

У меня было несколько романтическое представление об Индонезии, стране, где мне предстояло прожить следующие три месяца. Некоторые из книг, которые я читал, были полны фотографий красивых женщин в ярких цветных саронгах, экзотических балийских танцовщиц, шаманов, выдыхающих огонь и воинов, плывущих на длинных выдолбленных каноэ по изумрудной воде у подножий дымящихся вулканов. Особенно поражали изображения галеонов с черными парусами знаменитых пиратов буги, которые все еще бороздили воды морей архипелага, и наводили на европейских моряков прошлых столетий такой страх, что те, вернувшись домой, пугали ими своих детей: «Веди себя прилично, а то буги заберут тебя…». О, эти картины будоражили мою душу.

История и легенды этой страны изобилуют фантастическими фигурами гневливых богов, драконов Комодо и племенных вождей. Древние сказки задолго до рождения Христа пересекли горы Азии, пустыни Персии и Средиземноморье и проникли в наше коллективное сознание. Сами названия легендарных островов – Ява, Суматра, Борное, Сулавеси – зачаровывают разум. Это была земля мистики, мифов и эротической красоты, неуловимое сокровище, так и не найденное Колумбом, сказочная принцесса, которой добивались, но так и не получили Испания, Голландия, Португалия, Япония, это была мечта и фантазия.

Мои ожидания были высоки, вероятно, как и у великих первоокрывателей. Однако, как и Колумбу, мне надо было ЗНАТЬ, чтобы умерить свои фантазии. Возможно, мне следовало помнить, что, как говорится, маяк сияет на судьбе, которая может оказаться вовсе не той, которую мы ожидаем. Индонезия предложила сокровища, но вовсе не тот волшебный сундук, который я ожидал. Фактически, мои первые дни, проведенные в столице Индонезии Джакарте летом 1971 г., были отвратительны.

Красота, конечно, была. Очаровательные женщины, носящие красочные саронги. Пышные сады, пылающие тропическими цветами. Экзотические балийские танцовщинцы. Велосипеды-такси, причудливо раскрашенные во все цвета радуги, в которых пассажиры на высоких сиденьях располагаются впереди водителя, крутящего педали. Голладские колониальные особняки и остроконечные минареты мечетей. Но была у этого города и уродливая трагическая сторона. Прокаженные, протягивающие к вам окровавленные культи вместо рук. Молодые девчушки, продающие свое тело за несколько монет. Некогда прекрасные голландские каналы превратились в выгребные ямы. Целые семьи, живущие в лачугах из картона на замусоренных берегах рек. Какофония сигналов авто и духота испарений. Красивая и уродливая, изящная и вульгарная, возвышенная и низменная. Это была Джакарта, где аромат гвоздик и цветущих орхидей сражался за превосходство с миазмами открытых канализационных коллекторов.

Мне приходилось видеть нищету раньше. Некоторые из моих одноклассников жыли в промозглых лачугах из картонных ящиков и приходили в школу в тонких свитерах и потертых теннисных туфлях в зимние дни, когда температура опускалась ниже нуля, я помню сильный запах их тел, вонявших потом и удобрениями. Я жил в грязи хижин андских крестьян, пища которых состояла почти целиком из высушенного зерна и картофеля, и где иногда казалось, что новорожденный умрет сразу же после своего рождения. Я видел нищету, но это не подготовило меня к Джакарте.

Наша команда размещалась, конечно, в самой роскошной гостинице Джакарты – «Интерконтиненталь Индонезия». Принадлежащая авиакомппании «Pan American Airways», она, подобно остальным гостиницам сети «Интерконтиненталя», разбросанным по всему миру, угождала прихотям богатых иностранцев, в особенности, топ-менеджерам нефтяных компаний и их семействам. Вечером первого дня наш менеджер проектов Чарли Иллингворт угощал нас обедом в элегантном ресторане на последнем этаже.

Чарли был помешан на войнах, он посвятил большую часть своего свободного времени чтению книг по истории и исторических романов, посвященных великим полководцам и сражениям. Он был воплощением вояки в кресле, кабинетного солдата вьетнамской войны. Как и всегда, этим вечером на нем были слаксы и рубашка с короткими рукавами цвета хаки с погончиками на военный лад.

После приветствия он зажег сигару. «За хорошую жизнь!», – поднял он бокал с шампанским.

Мы присоединились к нему: «За хорошую жизнь!», – звякнули наши бокалы.

Дым сигары окутал его, Чарли оглядел зал: «Нас избалуют здесь, – сказал он, довольно кивая головой. – Индонезийцы будут очень заботиться о нас. Как и парни из посольства Соединенных Штатов. Но давайте не забывать, что у нас есть задание, которое мы должны выполнить». Он глянул на стопку листков с заметками: «Да, мы должны разработать план электрификации Явы – самой населенной территории в мире. Но это лишь верхушка айсберга».

Выражение его лица стало серьезным, он напомнил мне Джорджа Скотта, играющего генерала Паттона, одного из любимых героев Чарли: «Нам ничего не нужно, кроме спасения этой страны из лап коммунизма. Как вы знаете, у Индонезии длинная и трагическая история. Мы отвечаем за то, чтобы Индонезия не последовала по стопам своих северных соседей – Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. Интегрированная энергосистема – ключевой элемент. Это больше, чем что-либо иное, – ну, разве что кроме нефти – обеспечит господство капитализма и демократии.

«Что касается нефти…», – он еще раз затянулся сигарой и поворошил стопку заметок. «Все мы знаем, насколько наша страна зависима от нефти. Индонезия может стать для нас мощным союзников в этом отношении. Поэтому вы должны разработать этот план таким образом, чтобы нефтедобывающая промышленность и все, что ее обслуживает, – порты, трубопроводы, строительные компании – получали все то, в чем они будут нуждаться в части электричества, на протяжении всего двадцатипятилетнего срока этого плана».

Он поднял глаза от заметок и посмотрел прямо на меня: «Лучше ошибиться в большую сторону, чем недооценить. Вы же не захотите, чтобы на ваших руках была кровь индонезийских детей или наша собственная? Вы же не хотите, чтобы они жили под серпом и молотом или красным флагом Китая!».

Когда я уже лежал в своей кровати этой ночью, в безопасности роскоши первоклассного номера высоко над городом, передо мной встал образ Клодин. Я вспомнил ее рассуждения о внешнем долге и попробовал успокоить себя, вспоминая курсы макроэкономики в школе бизнеса. В конце концов, говорил я себе, я должен помочь Индонезии вырваться из экономики средневековья и занять свое место в современном индустриальном мире. Но я знал, что утром, глядя в свое окно поверх богатства садов и плавательных бассейнов гостиницы, я увижу одни лачуги, заполонившие все на много миль вокруг. Я буду понимать, что младенцы умирают в них от недостатка пригодной для питья воды и продовольствия, что взрослые и дети страдают в них от ужасных болезней и живут в неимоверных условиях.

Ворочаясь в своей постели я не мог не признать, что и Чарли, и любой человек из нашей команды находились здесь исключительно из корыстных соображений. Мы продвигали американскую внешнюю политику и американские корпоративные интересы. Нас вела жадность, а вовсе не желание сделать лучше жизнь для большинства индонезийцев. На ум приходило слово «корпоратократия». Я не был уверен, слышал ли я его раноьше, или придумал его только что, но было похоже, что оно описывает совершенно новую элиту, которая решила, что вправе управлять планетой.

Это очень тесное сообщество нескольких человек с общими целями, легко перемещающихся с одного поста на другой в советах директоров корпораций и правительственных учреждениях. Меня поразило, что великолепным примером такого человека мог бы служить Роберт Макнамара, тогдашний президент Всемирного банка. Он перешел с должности президента «Ford Motor Company» на пост министра обороны при президентах Кеннеди и Джонсоне и затем занял высший пост в самом мощном финансовом институте мира.

Я осознал, что мои университетские профессора не понимали подлинной природы макроэкономики: во многих случаях рост экономики приводит к тому, что немногие люди, находящиеся наверху пирамиды, становятся много богаче, в то время как большинство внизу не получает ничего и, напротив, опускается еще ниже. В действительности, насаждение капитализма часто приводит к системе, напоминающей средневековые общества. Пожалуй, если кто-то из моих профессоров и знал это, он не смог бы открыто это признать – вероятно, потому, что колледжи спонсируются большими корпорациями и людьми, ими управлящими. Демонстрация правды, несомненно, стоила бы этим профессорам места – так же, как мои открытия могли стоить мне моего.

Эти мысли продолжали тревожить мой сон каждую ночь, проведенную в «Интерконтинентале Индонезия». Мои самооправдания носили глубоко личный характер: я сражался за свой путь прочь из Нью-Гэмпшира, из школы Тилтон, я сражался с призывной комиссией. Благодаря ряду счастливых совпадений и тяжелой работе, мне удалось добиться хорошего места в жизни. Меня успокаивало то, что с точки зрения нашей культуры, я делал правильные вещи. Я должен был стать успешным и уважаемым экономистом. Я делал то, чему меня учили в школе бизнеса. Я помогал осуществлять модель развития, санкционированную лучшими умами во всемирных мозговых центрах.

И тем не менее, далеко за полночь я утешался лишь обещанием самому себе когда-нибудь рассказать миру всю правду. И тогда я смог бы читать самого себя на ночь, как Луи Ламура о ганфайтерах на Диком Западе.


Глава 5. Продажа моей души

Наша команда из одиннадцати человек провела шесть дней в Джакарте, регистрируясь в американском посольстве, встречаясь с чиновниками, занимаясь своими делами и отдыхая у бассейна. Количество американцев, проживающих в «Интерконтинентале» поразило меня. Я получил огромное удовольствие, наблюдая за молодыми красивыми женщинами – женами топ-менеджеров нефтяных и строительных компаний – которые проводили дни в бассейне, а вечера – в полудюжине шикарных ресторанов в самом отеле и поблизости от него.

Затем Чарли перевез нашу команду в Бандунг, город в горах. Климат там был помягче, нищета не так бросалась в глаза и безумия было поменьше. Нам предоставили правительственный дом для гостей, известный как Висма, вместе с менеджером, поваром, садовником и штатом прислуги. Выстроенная еще при голландцах, Висма была очень уютным местом. Ее просторная веранда выходила на плантации чая, расстилавшиеся на холмах и склонах вулканических гор Явы. Помимо жилья, нам предоставили одиннадцать «тойот»-внедорожников с водителями и переводчиками. Наконец, нам презентовали членство в эксклюзивном гольф-клубе Бандунга и мы заняли несколько офисов в местной штаб-квартире «Perusahaan Umum Listrik Negara» (PLN), государственной электрической компании.

Первые несколько дней в Бандунге я провел, встречаясь с Чарли и Говардом Паркером. Говарду было за семьдесят и был он отставным менеджером, отвечавшим за прогнозирование нагрузки в «New England Electric System». Сейчас он нес ответственность за определение требуемого количества электроэнергии и генерирующих мощностей для Явы на ближайшие двадцать пять лет, а также за разбиение этих прогнозов по городским и сельским районам. Поскольку потребность в электроэнергии сильно корреллирует с экономическим ростом, прогноз Говарда зависел от моего. Остальная часть нашей команды была занята разработкой плана электрификации, определяя местоположение и проектируя электростанции, линии передачи, систему транспортировки топлива наиболее эффективным образом в соответствии с нашими прогнозами. Во время наших встреч Чарли постоянно подчеркивал важность моей работы и дразнил меня требованиями оптимизма в моей работе. Клодин была права – я был ключом ко всему плану электрификации.

«Первые несколько недель, – объяснял Чарли, – мы посвятим сбору данных».

Он, Говард и я сидели в больших ротанговых креслах в шикарном кабинете у Чарли. Стены были украшены батиком с изображением эпических сцен из древнеиндуистской Рамаяны. Чарли попыхивал толстой сигарой.

«Инженеры соберут воедино детальную картину существующей энергосистемы, пропускной способности портов, автомобильных и железных дорог и все тому подобное». Он нацелился сигарой в меня: «Вам надо действовать быстро. К концу первого месяца Говард должен получить отличную картину экономического чуда, которое случится, когда мы сделаем свое дело. До конца второго месяца он будет собирать детальную информацию – для разнесения по регионам. В последний месяц мы будем заполнять лакуны. Это критично. Нам потребуются все наши мозги. Потому что перед тем, как мы уедем, мы должны быть уверены, что собрали всю информацию, которая нам нужна. В День Благодарения дома – вот мой девиз. Сюда незачем возвращаться».

Говард производил впечатление доброго дедушки, но на самом деле был ожесточившимся стариком, чувствовавшим себя обманутым жизнью. Он так и не достиг вершин в «New England Electric System» и был глубоко обижен на это. «Пролетел, – повторял он мне неоднократно, – потому что отказался брать их сторону». Его вынудили уйти на пенсию, но он не мог и представить спокойную жизнь дома с женой и стал консультантом в MAIN. Это была его вторая командировка и Эйнар с Чарли предупреждали меня, чтобы я был с им поосторожнее, описывая его как упрямого, скупого и мстительного человека.

Как оказалось, Говард был одним из самых мудрых советчиков, но тогда я не был готов принять его советы. Он не проходил инструктажа у Клодин, как я. Полагаю, они сочли его слишком старым или, наверное, слишком упрямым. Возможно, его просто наняли на короткое время, до того как заполучат более гибкую личность на постоянную работу, наподобие меня. В любом случае, с их точки зрения, он оказался проблемой. Говард ясно понимал ситуацию и то, чего от него хотели, и он не собирался быть послушным. Все слова, которыми его описывали Эйнар и Чарли, оказались правдой, но, по крайней мере, часть его упрямства проистекала из его нежелания прислуживаться. Я сомневаюсь, что он когда-нибудь слышал термин «экономический киллер», но он понимал, что они собираются использовать его, для того, чтобы продвинуть тот империализм, который он не принимал.

Он отозвал меня в сторонку после одной из встреч с Чарли. Он носил слуховой аппарат и поиграл с его небольшой коробочкой управления, которую крепил под рубашкой.

«Строго между нами, – сказал Говард спокойным образом. Мы стояли у окна кабинета, который мы занимали вдвоем, выходившего на канал с застойной водой рядом с офисом PLN. Молодая женщина купалась в его грязной воде, пытаясь сохранить подобие скромности, укрывая саронгом обнаженное тело. „Они будут убеждать тебя, что эта экономика собирается взлететь, – сказал он. – Чарли безжалостен. Не позволяй ему заполучить тебя“.

Его слова заставили меня почувствовать, что я тону, но я почувствовал также и желание убедить его, что Чарли прав, в конце концов, моя карьера зависела от угождения боссам MAIN.
   «Определенно, эту экономику ждет бум, – сказал я, отводя глаза в сторону, на женщину в канале. – Увидите, как это случится».

«Значит, и ты…, – пробормотал он, очевидно, не уверенный в происходящем. – Значит, ты уже взял их сторону?…»

Движение у канала привлекло мое внимание. Пожилой человек спустился по берегу, спустил штаны и присел на корточки у края воды, чтобы справить природную нужду. Я отвернулся от окна и посмотрел прямо н Говарда.

«Я много где побывал, – сказал я. – Может быть, я и молод, но я только что вернулся после трех лет в Южной Америке. Я видел, что случается, когда находят нефть. Положение меняется быстро».

«О, я тоже много где побывал, – насмешливо ответил он. – Чертовски много лет. Я скажу вам кое-что, молодой человек. Я не дам и гроша ломаного за ваше открытие нефти и все такое. Я предсказывал нагрузку сетей всю свою жизнь – во время Депрессии, во время Второй Мировой, во время бума… Я видел, что сделало для Бостона 128-е шоссе, Чудо штата Массачусетс. И я могу сказать наверняка, что никакая нагрузка никогда не растет более чем на 7-9 процентов в год. И это в самые лучшие времена. Шесть процентов – куда более разумно».

Я уставился на него. Часть меня подозревала, что он прав, но я чувствовал себя способным защититься. Я знал, что должен убедить его, помтоу что моя собственная совесть нуждалась в оправданиях.

«Говард, это не Бостон. Это страна, где до сих пор никто даже не мог получить электричество. Положение сильно отличается».

Он развернулся на пятках и махнул рукой, словно отгоняя меня в сторону.

«Убирайся! – зарычал он. – Распродажа! Я не дам ломаного гроша за то, что вы делаете». Он выдернул стул из-за стола и упал на него. «Я буду делать свои прогнозы, основанные на своих убеждениях, а не на воздушных экономических штудиях». Он схватил карандаш и начал что-то набрасывать на бумаге.

Это был вызов, который я не мог игнорировать. Я подошел и встал перед его столом.

«Вы будете выглядеть полным идиотом, если я приду с тем, чего все ожидают, – этот бум будет соперничать с калифорнийской золотой лихорадкой – а вы предскажете рост потребления энергии, как в Бостоне в 1960-х».

Он бросил карандаш и впился в меня взглядом: «Бессовестный! Вот, что это значит. Вы, все вы… – он замахал руками. – Вы продали ваши души дьяволу… Вы делаете это за деньги. Теперь, – он изобразил улыбку, – я выключаю мой слуховой аппарат и возвращаюсь к работе…».

Это поразило меня до глубины души. Я побрел из комнаты и направился в кабинет Чарли. На полпути к нему я остановился, сомневаясь, стоит ли делать то, что я собирался. Вместо этого я повернулся и пошел по лестнице вниз, к двери, на солнечный свет дня. Молодая женщина выходила из воды, завернутая в саронг, старик исчез. Несколько мальчишек играли в канале, плескаясь и крича друг на друга. Пожилая женщина стояла по колено в воде и чистила зубы одной рукой. Другой рукой она чистила одежду.

Огромный комок рос у меня в горле. Я сел на сломанную бетонную плиту, попробовав не замечать вонь из канала. Я с трудом сдерживал слезы, и мне надо было понять, почему я чувствую себя таким несчастным.

Вы делаете это за деньги. Я слышал эти слова Говарда вновь и вновь. Он задел обнаженный нерв.

Мальчишки продолжали плескаться, их ликующие голоса заполняли все вокруг. Я задавался вопросом, что же я могу сделать. Что требуется, чтобы стать беззаботным, подобно им? Вопрос мучил меня в то время, как я сидел, глядя на них, невинно забавляющихся и, очевидно, не сознающих опасности, которой они подвергаются в этой воде. Горбатый старик с тростью хромал по высокому берегу канала. Он остановился, наблюдая за детьми, и лицо его скривилось в беззубой усмешке.

Возможно, мне следовало довериться Говарду и вместе мы смогли бы найти решение. Я немедленно почувствовал некоторое облегчение. Я подобрал маленький камешек и швырнул его в канал. Как исчезли круги на воде, так исчезла и моя эйфория. Я знал, что я не смогу сделать ничего подобного. Говард был стар и ожесточен. Он уже отверг возможность сделать свою карьеру. Не смог бы он сделать ее и сейчас. Я же был молод и не хотел закончить подобно ему.

Глядя в воду того гнилого канала я вновь видел картины нью-гэмпширской школы на холме, где я проводил каникулы в одиночестве, когда другие мальчики разъезжались. Медленно я осознавал печальный факт. Я опять был один и мне не с кем было поговорить.

Той ночью, лежа в кровати, я долго думал о людях, с которыми меня свела жизнь – о Говарде, Чарли, Клодин, Энн, Эйнаре, дяде Франке – задаваясь вопросом, на что была бы похожа моя жизнь, если бы я никогда не встретил их. Где я жил бы? Наверняка, не в Индонезии. Я задавался также вопросом о будущем, которое меня ожидает. Я обдумывал решение задачи, стоящей передо мной. Чарли объяснил, что он ждет от Говарда и меня обоснования темпов роста в 17 процентов за год. Какой же прогноз я должен сделать?

Внезапно ко мне пришла успокаивающая мысль. Почему же она не пришла раньше? Ведь решение зависит не только от меня. Говард сказал, что он сделает то, что считает нужным, независимо от моих заключений. Я мог идти к своим боссам с отличным экономическим прогнозом, он предоставит собственное заключение, и моя работа не повлияла бы на план электрификации никоим образом. Они продолжали подчеркивать важность моей работы, но они были неправы. Камень упал с души и я погрузился в глубокий сон.

Через несколько дней Говард свалился с сильной амебной инфекцией. Мы отвезли его в госпиталь католических миссионеров. Доктора предписали требуемое лечение и настоятельно рекомендовали отправить его немедленно в Соединенные Штаты. Гордон заверил нас, что у него уже есть все данные и он может легко закончить прогноз нагрузки в Бостоне. Его слова, обращенные ко мне при прощании, были последним предупреждением.


Вернуться к началу материала…


Перейти к Части-2


(Visited 388 times, 1 visits today)

Один комментарий к “Исповедь экономического убийцы. Часть I: 1963-1971

Оставить комментарий

Перейти к верхней панели