Исповедь экономического убийцы. Часть II: 1971-1975.


Глава 6. Моя роль как инквизитора 

Наши контракты с индонезийским правительством, Азиатским Банком Развития и USAID предусматривали посещение кем-то их нашей команды основных населенных центров региона, охваченного планом электрификации. Выполнять это условие назначили меня. Как выразился Чарли: «Вы выжили на Амазонке, вы знаете, как обращаться с насекомыми, змеями и тухлой водой».

Вместе с водителем и переводчиком я посетил много красивых мест и ночевал в довольно мрачных заведениях. Я встречался с местными деловыми и политическими лидерами и выслушивал их мнение об экономическом росте. Однако большинство их них отказывалось делиться со мной информацией. Казалось, их пугает мое присутствие. Как правило, они говорили мне, что я должен поговорить с их боссами, с правительственными агентствами, в штаб-квартирах корпораций. Иногда мне казалось, что против меня затеян какой-то заговор.

Поездки обычно были короткими, не более двух-трех дней. В промежутках я возвращался в Висму в Бандунге. У женщины, руководившей нашим обслуживанием был сын по имени Расмон, но для всех, кроме матери, он был просто Раси. Студент экономического факультета, он немедленно проявил интерес к моим занятиям. Впрочем, я подозреваю, что он сблизился со мной в надежде получить работу. Он также начал меня учить индонезийскому языку бахаса.

Создание языка, несложного для освоения, было высшим приоритетом президента Сукарно после завоевания независимости от Нидерландов.

В архипелаге говорят более чем на 350 яыках и диалектах, и Сукарно понял, что его стране для объединения людей всех островов и культур нужен общий язык. Он наныл международный коллектив лингвистов и очень успешным результатом их работы стал язык бахаса. Основанный на малайском, он свободен множества исключений, неправильных глаголов и других сложностей, присущих большинству языков. К началу 1970х гг. большинство индонезийцев говорили на бахаса, хотя в своих общинах они продолжали говорить на яванском и других местных языках. Раси был хорошим учителем с замечательным чувством юмора, а бахаса был легок в изучении по сравнению с языком шуаров или даже испанским.

У Раси был мотороллер и он намеревался показать мне город и его людей. «Я покажу вам ту сторону Индонезии, которую вы не видели», – пообещал он мне однажды вечером, приглашая меня вскочить на сиденье позади него.

Мы проезжали театры марионеток и теней, музыкантов, игравших на народных инструментах, пожирателей огня, жонглеров и уличных продавцов, продающих все, что только можно представить, от контрабандных американских кассет до местных сувениров. Наконец мы очутились в крошечном кафе, заполненном молодыми людьми, одежда, головные уборы и прически которых были бы уместны на концерте Биттлз в конце 1960-х гг., однако все они были идонезийцами.

Раси представил меня группе вокруг стола и мы сели.

Они все говорили по-английски, с разной степенью беглости, но им понравились мои попытки говорить на бахаса. Они сказали об этом прямо и спросили, почему американцы никогда не учат их язык. И я не мог объяснить, почему я был единственным американцем или европейцем в этой части города, при том, что нас всегда было множество в гольф-клубе, шикарных ресторанах, кинотеатрах и престижных университетах.

Это была ночь, которую я навсегда запомнил. Раси и его друзья обращались ко мне как одному из них. Я наслаждался эйфорией пребывания там, тем, что делю с ними город, еду и музыку, сигареты с гвоздикой и другие ароматы, которые были частью их жизни, тем, что шучу и смеюсь вместе с ними.

Это вновь и вновь походило на Корпус Мира и я опять задавался вопросом, почему я хочу путешествовать первым классом и отделиться от людей, подобных этим. С течением ночи они все больше и больше интересовались моими мыслями об их стране и о войне, которую моя страна вела во Вьетнаме. Всем им не нравилось то, что они называли «незаконным вторжением», и они хотели, чтобы я разделил их чувства.

Когда Раси и я вернулись в дом для гостей, было уже поздно и темно. Я поблагодарил его за приглашение в свой мир, а он меня – за откровенность с его друзьями. Мы пообещали сделать это снова, обнялись и разошлись по своим комнатам.

Этот опыт с Раси поощрил меня проводить больше времени подальше от команды MAIN. На следующее утро во время встречи с Чарли я пожаловался ему, что взбешен неудачными попытками получить информацию от местных жителей. Кроме того, большинство статистических данных, которые мне были нужны для прогнозирования, я могу получить только в правительственных учреждениях в Джакарте. Чарли и я решили, что мне надо провести неделю-другую в столице.

Он посочувствовал мне в необходимости покинуть Бандунг ради кипящей столицы, а я выражал недовольство этим. На самом же деле, меня возбуждала идея побыть некоторое время в одиночестве, исследовать Джакарту и пожить в элегантном «Интерконтинентале Индонезия». Но в Джакарте я обнаружил, что смотрю на жизнь уже под другим углом зрения. Ночь, проведенная с Раси и молодыми индонезийцами, как и мои путешествия по стране изменили меня. Я видел своих товарищей американцев в другом свете. Молодые жены уже не казались столь красивыми. Защитная цепь вокруг бассейна и стальные решетки на окнах нижних этаже, которые я заметил только теперь, казались зловещими. Еда в шикарных ресторанах гостиницы казалась безвкусной.

Я заметил кое-что еще. Во время моих встреч с политическими и деловыми лидерами я увидел лукавство, с которым они общались со мной. Я не чувствовал этого прежде, но теперь я видел, что многим из них неприятно мое присутствие. Например, когда они представляли меня друг другу. Они называли меня словами бахаса, которые, согласно моему словарю переводились как инквизитор и следователь. Я намеренно не раскрывал свое знание бахаса – даже мой переводчик знал, что я владею лишь несколькими фразами – и я купил хороший бахаса-английский словарь, который часто использовал и после своего отъезда из Индонезии.

Были ли эти именования всего лишь языковыми совпадениями? Неправильным толкованием в словаре? Я пробовал убедить себя, что были. И все же, чем больше я проводил времени с этим людьми, тем более убеждался, что я чужак, что кто-то сверху спустил вниз приказ о сорудничестве, и у них нет иного выбора, кроме как подчиниться. Я понятия не имел, был ли этот кто-то правительственным чиновником, банкиром, генералом или американским дипломатом. Все, что я знал, так это то, что хотя они приглашали меня в свои офисы, предлагали мне чай, вежливо отвечали на мои вопросы и казалось, рады моему появлению, в глубине всего этого таилась тень неприятия и злобы.

Это заставило меня задуматься об их ответах на мои вопросы и о достоверности их данных. Например, я никогда не мог просто пойти в чей-то офис, сначала всегда надо было договориться о встрече. Само по себе это не было странным, за исключением того, что добиться этого было неимоверно трудоемким делом. Поскольку телефоны плохо работали, мы вынуждены были бы продвигаться по настолько забитым пробками улицам, что для того, чтобы попасть к зданию, находящемуся всего в одном квартале, мог потребоваться целый час. Затем нас попросили бы заполнить несколько форм. Наконец, появился бы молодой секретарь. Вежливо – со знаменитой яванской улыбкой – он расспросил бы меня о том, какая информация мне нужна, и затем назначил бы время встречи.

Встреча обязательно была бы назначена лишь через несколько дней, а когда бы она, наконец, состоялась, мне бы вручили папку с готовыми материалами. Промышленники вручили бы мне пяти– или десятилетние планы, банкиры – диаграммы и графики, а правительственные чиновники – списки проектов в стадии движения от листка бумаги до готовности стать двигателем экономического прогресса. Все, что предлагали эти зубры из коммерции и правительства, и все, что они говорили во время встреч, указывало на то, что Ява готова к самому большому буму со времен существования мировой экономики. Никто, ни один человек, никогда не подвергал сомнению эту посылку и никто не давал мне никакой опровергающей информации.

Когда я ехал назад в Бандунг, я спрашивал себя об всем этом, и кое-что меня очень тревожило. Мне пришло в голову, что все, что я делаю в Индонезии, больше походит на игру, чем на реальность. Это напоминало игру в покер. Мы держали наши карты закрытыми. Мы не могли доверять друг другу или рассчитывать на достоверность информации, которую используем вместе. И все же, эта игра была смертельно серьезна, и ее результат будет влиять на жизни миллионов людей в течение многих будущих десятилетий.



Глава 7. Цивилизация перед судом истории

«Я отвезу вас к далангу, – сиял Раси, – вы должны знать, это такие знаменитые индонезийские мастера кукол». Он явно был рад видеть меня снова в Бандунге: «Сегодня в городе будет нечто очень важное»,

Он провез меня на своем мотороллере через районы города, о существовании которых я даже не подозревал, через районы, заполненные традиционными яванскими домами-кампонгами, которые напоминали крошечные храмы с черепичными крышами, только очень бедные. Мы уехали от величественных голландских особняков и офисных зданий. Люди были заметно бедны, однако вели себя с большим достоинством. Они носили поношенные но чистые саронги из батика, яркие цветные рубашки и широкополые соломенные шляпы. Всюду, где бы мы ни проезжали, нас встречали улыбки и смех. Когда мы остановились, ко мне подбежали дети и стали щупать ткань моих джинсов. Одна маленькая девочка прикрепила благоухающий цветок к моим волосам.

Мы оставили мотороллер на тротуаре у театра, где собралось несколько сотен человек, одни стояли, другие сидели на складных стульчиках. Ночь была ясной и безоблачной. Хотя мы находились в самом центре Бандунга, тут не было никаких уличных фонарей, поэтому звезды отражались в наших глазах. Воздух был наполнен запахами горящих ароматических палочек, арахиса и гвоздики.

Раси исчез в толпе и вскоре вернулся с молодым человеком, которого я видел тогда в кафе. Они предложили мне чай, небольшие пирожки и сате, крошечные кусочки мяса жареного в арахисоом масле. Вероятно, я заметно колебался насчет последнего, потому что одна из женщин, показав на маленький костер, засмеялась: «Очень свежее мясо, только что приготовленное».

Затем заиграла музыка – неиссякаемо волшебные звуки гамалонга, инструмента изображающего храмовые колокольчики.

«Даланг сам играет на всех инструментах, – прошептал Раси. – Он управляет всеми мароионетками и говорит их голосами. Мы будем переводить вам».

Это было замечательное представление, в котором сплелись старинные легенды и современные события. Позднее я узнал, что даланг, подобно шаману, во время представления находится в трансе. У него было более сотни марионеток и за каждую он говорил другим голосом. Это была ночь, которую я никогда не забуду и которая повлияла на мою жизнь.

После завершения классического набора из текстов Рамаяны, даланг вывел марионетку Ричарда Никсона с характерным длинным носом и слабым подбородком. Американский президент был одет в звездно-полосатый цилиндр и фрак с длинными фалдами, подобно дяде Сэму. Его сопровождала еще одна кукла в костюме-тройке в тонкую полоску. Вторая марионетка держала в руке ведро, на котором были нарисованы знаки доллара. Второй рукой она угодливо махала американским флагом над головой Никсона на манер опахала.

Позади них появились карты Ближнего и Дальнего Востока, различные страны были подвешены на крючках на соответствующих местах. Никосн подбежал к карте, сорвал Вьетнам с его крючка и засунул в рот. Он что-то кричал, мне перевели это как: «Горький! Мусор! Нам он больше не нужен!». Затем он бросил его в ведро и стал делать то же самое с другими странами.

Я был удивлен, однако, заметив, что он не трогает страны-домино Юго-Восточной Азии, а занялся ближневосточными – Палестиной, Кувейтом, Саудовской Аравией, Ираком, Сирией и Ираном. Затем он повернулся к Пакистану и Афганистану. Каждый раз кукла Никсона изрыгала брань в адрес страны, бросаемой в ведро, и всякий раз она была антиисламской: «мусульманские собаки», «чудовища Мухаммеда», «исламские дьяволы».

Толпа заволновалась, напряжение повышалось с каждой новой страной, отправляемой в ведро. Казалось, они разрываются между приступами смеха, шока и гнева. Время от времени, я чувствовал, им обидны слова кукольника. Я почувствовал страх, я выделялся в этой толпе своим ростоми боялся, что они направят свой гнев на меня. Тогда Никсон сказал кое-что, что заставило мои волосы зашевелиться, когда Раси перевел мне его слова.

«Отдайте это Всемирному банку. Посмотрим, смогут ли они сделать для нас немного денег из Индонезии». Он сорвал Индонезию с крючка и стал медленно опускать ее в ведро, но в этом момент еще одна марионетка выпрыгнула из тени. Эта кукла представляла индонезийца в шелковой рубашке и слаксах хаки с четко отпечатанным именем.

«Популярный политик Бандунга», – объяснил Раси.

Эта марионетка буквально ворвалась между Никсоном и Человеком с ведром и схватила президента за руку.

«Остановитесь! – закричала кукла. – Индонезия – суверенная страна!».

Толпа взорвалась аплодисментами. Тогда Человек с ведром поднял свой флаг и ударил им, как копьем индонезийца, который задергался и очень картинно умер. Публика заорала, закричала, зашикала, стала потрясать кулаками. Никсон и Человек с ведром стояли на своем месте и смотрели на нас. Затем они поклонились и покинули сцену.

«Мне кажется, мне лучше уйти», – сказал я Раси.

Он обнял меня за плечи, защищая. «Все нормально, – сказал он. – Никто ничего не имеет против вас лично». Я был не настолько уверен.

Позднее мы все подались в кафе. Раси и другие уверяли меня, что они ничего не знали о предстоящем номере с Никсоном и Всемирным банком. «Вы никогда не знаете, чего ожидать от кукольника», – заметил один из молодых людей.

Я громко осведомился, не было ли это устроено в мою честь. Кто-то засмеялся и сказал, что у меня слишком большое самомнение. «Типичное для американцев», – добавил он, дружески похлопав меня по спине.

«Индонезийцы очень чувствительны к политике, – заметил человек, сидящий рядом со мной в кресле. – Разве американцы не ходят на шоу, подобные этим?»

Красивая женщина с университетским английским, сидевшая за столом напротив меня, спросила: «Но вы ведь действительно работаете на Всемирный банк, не так ли?»

Я сказал ей, что работаю сейчас на Азиатский Банк Развития и USAID.

«Разве это не то же самое? – Она не ждала ответа. – Разве не это показывали в сегодняшней пьесе? Разве ваше правительство не рассматривает Индонезию лишь как гроздь…». Она стала подыскивать слово.

«Винограда», – подсказал один и ее друзей.

«Точно. Гроздь винограда. У вас есть возможность привередничать. Сохранить Англию. Съесть Китай. И выбросить Индонезию».

«После того, как вы заберете всю нашу нефть», – добавила другая женщина.

Я пробовал защищаться, но это было мне не по силам. Мне хотелось гордиться тем, что я посетил в эту часть города и анти-американское представление, которое могло стать опасным лично для меня. Я хотел, чтобы они оценили мою отвагу, и знали, что я единственный из моей команды потрудился изучить бахаса и интересуюсь их культурой, чтобы они заметили, что я был единственным иностранцем на представлении. Но я решил, что будет более разумно не подымать эту тему. Вместо этого я решил перевести беседу на другое. Я спросил их, как они думают, почему даланг перешел после Вьетнама к мусульманским странам.

Мне ответили со смехом на хорошем английском: «Потому что в этом состоит весь план».

«Вьетнам – лишь отвлекающий маневр, – вставил один из мужчин, – как Голландия для нацистов. Ступенька».

«Настоящая цель, – продолжила женщина, – мусульманский мир».

Я не мог оствить это без ответа. «Позвольте, – запротестовал я, – вы же не считаете Соединенные Штаты антиисламской страной?»

«Разве нет? – спросила она. – С каких это пор? Вам надо почитать одного из ваших же историков, британца по имеи Тойнби. В конйце пятидесятых он предсказывал, что настоящая война в следующем столетии развернется не между коммунистами и капиталистами, а между христианами и мусульманами».

«Арнольд Тойнби сказал это?», – я был ошеломлен.

«Да. Прочитайте „Цивилизацию перед судом истории“ и „Мир и Запад“.

«Но откуда взяться такой вражде между мусульманами и христианами?» – спросил я.

Они обменялись взглядами через стол. Казалось, они с трудом верили, что я задал такой глупый вопрос.

«Потому что, – она стала выговаривать слова медленно, как будто обращаясь к кому-то очень непонятливому или плохо слышашему, – Запад, в особенности, его лидер США, намерен взять под свой контроль весь мир и стать самой большой империей в истории. Он уже очень близок к успеху.

Сейчас на его пути стоит Советский Союз, но Советскому Союзу не устоять. Тойнби должен был видеть это. У них нет никакой религии, никакой веры, ничего сущного, стоящего за их идеологией. История показала, что вера – это душа, вера во власть, высшую над человеческой – есть квинтэссенция. У нас, у мусульман это есть. У нас этого даже больше, чем у кого-либо еще в мире, даже больше, чем у христиан. Так что мы ждем. Мы становимся сильными».

«И мы дождемся своего часа, – вмешался один из мужчин. – И тогда ударим, подобно змее».

«Какая ужасная мысль! – Я едва сдерживался. – Что же мы можем сделать, чтобы изменить это?»

Женщина с хорошим английским посмотрела мне прямо в глаза: «Перестаньте быть такими жадными, – ответила она, – и такими эгоистичными. Поймите, что в мире есть еще кое-что, кроме ваших огромных зданий и складов. Люди голодают, а вы думаете лишь о бензине для своих автомобилей. Младенцы умирают от жажды, а вы листаете модные журналы в поисках последних моделей. Страны, подобные нашей, утопают в нищете, но вы даже не слышите наших криков о помощи. Вы затыкаете уши, когда вам говорят подобные вещи. Вы клеите ярлыки радикалов и коммунистов. Вы должны открыть свои сердца бедным и растоптанным, вместо того, чтобы тащить их в нищету и рабство. У вас не так много осталось времени. Если вы не изменитесь, вы обречены».

Несколько дней спустя популярный политик Бандунга, марионетка которого противостояла Никсону и была пронзена Человеком с ведром, был сбит насмерть машиной, которая скрылась с места происшествия.


Глава 8. Иисус под другим углом зрения

Даланга я запомнил надолго. Как и женщину с хорошим знанием английского языка. Эта ночь в Бандунге вывела меня на новый уровень понимания и ощущения происходящего. До сих пор я не мог полностью отрицать важность того, что мы делаем в Индонезии, мои реакции отражали мои эмоции, и я обычно успокаивал себя тем, что обращался к разуму, историческим примерам и биологическому императиву. Я оправдывал наши действия жизненой необходимостью, убеждая себя в том, что Эйнар, Чарли и остальные поступают так, просто заботясь о своих семьях.

Мои же дискуссии с молодыми индонезийцами, однако, вынудили меня посмотреть на другой аспект проблемы. Их глазами я увидел, что эгоизм во внешней политике не идет на пользу будущим поколениям. Он близорук, подобно годовым отчетам корпораций и стратегиям политических лидеров, формирующих эту внешнюю поитику.

Как оказалось, данные, которые мне были нужны, требовали частых визитов в Джакарту. Я воспользовался этим временем, чтобы хорошо обдумать все это и сделать записи в своем дневнике. Я блуждал по улицам города, подавая нищим, и пытался вовлечь в разговор прокаженных, проституток и уличных мальчишек.

Тем временем, я обдумывал природу иностранной помощи, и пытался понять каким наилучшим образом развитые страны могли бы помочь облегчить нищету и страдание в странах третьего мира. Я спросил себя, когда иностранная помощь является подлинной и когда продиктована лишь жадностью и корыстью. Я задумался, является ли подобная помощь всегда альтруистической. Я был уверен, что страны, подобные моей собственной, должны принять все меры для помощи больным и голодающим всего мира, и я был точно так же уверен, что очень редко – если вообще когда-либо – это было главным мотивом для нашего вмешательства.

Я все время возвращался к главному вопросу: если целью иностранной помощи является империализм, правильно ли это? Я часто завидовал людям, подобным Чарли, которые настолько верили в нашу систему, что полагали необходимым насаждать ее во всем остальном мире. Я сомневался, позволит ли недостаток ресурсов жить всему миру по образцу Соединенных Штатов, при том, что даже в самих Соединенных Штатах миллионы людей живут очень бедно. К тому же мне было далеко не очевидно, что все люди в других странах хотят жить, как мы. Наша собствення статистика насилия, депрессий, употребления наркотиков, разводов и преступлений показывала, что хотя наше общество и относится к самым богатым в истории, оно, пожалуй, еще и одно из наименее счастливых. Почему же мы хотим, тобы другие нам подражали?

Возможно, Клодин предупреждала меня об этом. Я больше не был уверен, что в точности понял то, что она хотела сказать мне. В любом случае, интеллектуальные игры остались позади, и время моей невинности прошло. Я написал в своем дневнике:

Невиновен ли кто-либо в США? Хотя находящие на вершине экономической пирамиды получают практически все, миллионы из нас тоже прямо или косвенно извлекают для своего существования средства от эксплуатации стран третьего мира. Ресурсы и дешевая рабочая сила, которые питают нашу коммерцию, прибывают из стран, подобных Индонезии, и лишь крохи возвращаются назад. Иностранные кредиты гарантируют, что сегодняшние дети и их внуки этих стран останутся заложниками ситуации. Они должны позволить нашим корпорациям разорять природные ресурсы своих стран и отодвинуть образование, здравоохранение и социальное обеспечение на задний план в пользу выплат долгов нам. Тот факт, что наши собственные компании уже получили большинство этих денег за строительство электростанций, аэропортов и технопарков, не влияет на положение вещей. Делает ли невиновными большинство американцев то, что они ничего об этом не знают? Неинформированными или дезинформированными – да, но невиновными?

Конечно, я понимал, что сейчас меня надо причислить к активным дезинформаторам.

Призрак войны за веру тревожил меня, и чем дальше я вглядывался в него, тем более вероятной мне казалась эта война. Мне казалось лишь, что этот джихад случится не столько в виде войны мусльман с христианами, сколько в виде войны стран третьего мира, возможно с мусульманами во главе, против развитых стран. Мы в развитых странах являемся потребителями ресурсов, а страны третьего мира – их поставщиками. Это – колониальная система, созданная для того, чтобы страны, обладающие мощью и силой, но испытывающие недостаток ресурсов, эксплуатировали страны, владеюшие ресурсами, но слишком слабые, чтобы защитить себя.

У меня не было с собой книги Тойнби, но я знал, что история гласит, что поставщики ресурсов, которых достаточно долго эксплуатируют, непременно восстают. Достаточно было вспомнить Американскую революцию и Тома Пэйна. Я припомнил, что Великобритания оправдывала свои налоги военной защитой колоний от французов и индейцев. Колонисты имели на этот вопрос совершенно другую точку зрения.

То, что Пэйн предложил соотечественникам в своем блестящем «Здравом смысле» было той душой, о которой говорили мои молодые индонезийские друзья, – идеей, верой в правосудие высшей власти, религией свободы и равенства, диаметрально противоположной британской монархии и ее элитарной классовой системе. То, что предлагали мусульмане. было очень похоже: вера в высшую силу и уверенность в том, что ни одна страна в мире ни имеет права эксплуатировать другие страны. Подобно колонистам-минитменам, мусульмане угрожали борьбой за свои права, а мы, подобно британцам 1770-х называли это терроризмом. Казалось, история повторяется.

Я спрашивал себя, в каком мире довелось бы нам жить, если бы Соединенные Штаты и их союзники обратили все деньги, потраченные на колониальные войны, подобные вьетнамской, на борьбу с мировым голодом, на распространение образования и основ здравоохранения, доступных для всех, включая наших собственных граждан. Я спрашивал себя, как отразилось бы на будущих поколениях то, что мы предприняли бы для устранения причин неблагополучия, для защиты водных бассейнов, лесов и других природных богатств, которые обеспечивают чистый воздух, воду и прочее, что питает наш дух и наше тело. Я не думаю, что Отцы-Основатели предполагали право на жизнь и свободу исключительным для одних американцев, так почему же мы теперь воплощаем те стратегии и империалистические ценности, против которых они сражались?

В мою последнюю ночь в Индонезии я внезапно проснулся, сел в кровати и включил свет. Я почувствовал, что кто-то еще находится в комнате со мной. Я посмотрел вокруг на обстановку номера в «Интерконтиненталь Индонезия», на мебель, шелковые гобелены и кукол-марионеток в рамках на стенах. Затем я снова заснул и увидел сон.

Я видел Христа, стоящим передо мной. Он выглядел точно так же, как тот Иисус, с которым я разговаривал каждый вечер маленьким мальчиком, деля с ним свои заботы во время вечерних молитв. За исключением того, что Иисус моего детства был белокожим и белокурым, этот имел вьющиеся черные волосы и темный цвет лица. Он наклонился и поднял что-то на уровень своего плеча. Я ожидал увидеть крест. Но вместо этого я увидел автомобильную ось с прикрепленным колесом, похожим на металлический нимб над его головой. Смазка капала с его лба, подобно крови. Он выпрямился, посмотрел мне в глаза и промолвил: «Если бы я пришел теперь, вы увидели бы меня другим». Я спросил, почему. «Потому, – ответил он, – что мир изменился».

Часы сказали мне, что вот-вот рассветет. Я знал, что не смогу заснуть снова, поэтому оделся, спустился на лифте в пустое лобби и стал блуждать по аллеям у плавательного бассейна. Луна была яркой, сладкий запах орхидей наполнил воздух. Я уселся в кресло на веранде и подумал, что же я здесь делаю, почему события моей жизни привели меня на эту дорогу, почему Индонезия? Я знал, что моя жизнь изменилась, но я и понятия не имел, насколько решительно.

Энн встретилась со мной в Париже на моем пути домой в поптке примирения.

Но даже в течение этих французских каникул мы продолжали ссориться. Хотя в нашей совместной жизни было много хорошего, мы поняли, что за плечами у нас слишком много гнева и обид, чтобы ее продолжать. Кроме того, слишком о многом я не мог ей никогда рассказать. Единственным человеком, с которым я мог бы поговорить об этом, была Клодин, и я думал все время только о ней. Энн и я приземлились в Бостонском аэропорту и разъехались по своим апартаментам в Бэк Бэй.


Глава 9. Некая возможность

Настоящий тест по Индонезии ожидал меня в MAIN. Первым делом утром я направился в Пруденшл-сентр и, пока я стоял с дюжиной других сотрудников перед лифтом, мне сообщили, что Мак Холл, загадочный восьмидесятилетний председатель правления и главный управляющий MAIN, назначил Эйнара президентом офиса в Порленде, штат Орегон. В результате, теперь я официально подчинялся Бруно Замботти.

Прозванный «серебристым лисом» за цвет волос и способность обойти каждого, кто бросал ему вызов, Бруно имел щеголеватую обаятельную внешность, как у Гэри Гранта. Он был красноречив и имел инженерную степень и степень MBA. Он разбирался в эконометрике и был вице-президентом, отвечающим за электроэнергетическое подразделение MAIN и большинство наших международных проектов. Он также был очевидным кандидатом на пост президента корпорации после того, как его покинет его учитель, стареющий Джек Добер. Подобно остальным сотрудникам MAIN, я очень боялся Бруно Замботти.

Перед самым обеденным перерывом меня вызвали в кабинет Бруно. После дружеского обсуждения индонезийских дел, он сказал нечто, заставившее меня попрыгнуть на краешке своего стула:

«Я увольняю Говарда Паркера. Не будем вдаваться в детали, скажем просто, что он утратил чувство реальности». Его улыбка стала смущенной, когда он прижал пальцем стопку бумаг на своем столе. «Восемь процентов в год. Это его прогноз роста нагрузки. Представляете?! Это с индонезийским-то потенциалом!».

Его улыбка исчезла, когда он посмотрел мне прямо в глаза: «Чарли Иллингворт говорит мне, что ваш прогноз сориентирован правильно, на рост нагрузки в 17-20 процентов. Это правильно?».

Я заверил его, что это именно так.

Он поднялся и протянул мне свою руку: «Поздравляю. Вы только что повышены».

Вероятно, мне надо было отправиться праздновать в ресторане свое повышение с другими сотрудниками MAIN, или даже в одиночестве. Однако я думал о Клодин. Я умирал от желания рассказать ей о своем повышении и приключениях в Индонезии. Она просила меня не звонить ей из-за границы, и я не звонил. Теперь же я был встревожен тем, что не мог ее найти, ее телефон был отключен без указания нового номера. Я пошел искать ее.

В ее квартире находилась молодая пара. Было время ланча, и я думаю, что вытащил их из постели, очеивдно раздраженные, они утверждали, что ничего не знают о Клодин. Я посетил агентство недвижимости, прикинувшись ее кузеном. Их файлы показывали, что они никогда не сдавали ее никому с таки именем, а в предыдущий раз сдали ее мужчине, пожелавшему остаться анонимным. В Пруденшл-сентр в кадровой службе MAIN также утверждали, что у них нет данных о такой сотруднице. Они не допустили меня лишь к папке «специальных консультантов», к которой у меня не было допуска.

К концу дня я был истощен и эмоционально опустошен. Ко всему прочему, меня настигла разница во времени. Возвращаясь в свою пустую квартиру, я впал в состояние одиночества и брошенности. Мое продвижение по службе казалось бессмысленным или, что еще хуже, свидетельством продажности. Я бросился на кровать, полный отчаяния. Клодин меня использовала и отвергла. Решив не поддаваться этим мукам, я попытался приглушить свои эмоции. Я лежал на своей кровати, уставившись на голые стены, казалось, несколько часов.

Наконец, я сумел собраться. Я поднялся, глотнул пива и поставил пустую бутылку на край стола. Затем я поглядел в окно, на улицу, спускавшуюся вниз, и увидел ее, идущую, ка мне показалось, в мою сторону. Я бросился к двери, но затем подбежал к другому окну. Женщина подошла ближе. Я видел, что она привлекательна, что она очень похожа на Клодин, но это была не Клодин. Мое сердце замерло, и чувство гнева и ненависти сменилось страхом.

Я вдруг увидел Клодин, падающую мертвой под градом пуль. Я отогнал видение, проглотил пару таблеток валиума и напился, чтобы заснуть.

На следующее утро звонок из кадровой службы MAIN вывел меня из ступора. Ее шеф Пол Мормино уверил меня, что понимает мою нужду в отдыхе, но просит меня придти на работу к полудню.

«Хорошие новости, – сказал он. – Самые лучшие для того, чтобы придти в себя».

Я повиновался приказу и в офисе узнал, что Бруно более чем сдержал свое слово. Меня не только был назначили на место Говарда, но еще и дали звание главного экономиста, что было очевидным повышением. Это меня немного взбодрило.

Я закончил свой день и побрел вниз по Чарльз-ривер с квартой пива. Когда я сидел там, глядя на парусные яхты и страдая от разницы во времени, я понял, что Клодин просто сделала свою работу и пошла выполнять следующую. Она подчеркивала секретность своей работы. В противном случае, она бы позвонила мне. Мормино был прав – мое беспокойство и неприятные ощущения от разницы во времени рассеялись.

В течение следующих недель я попробовал выбросить из головы все мысли о Клодин. Я сосредоточился на написании моего доклада об индонезийской экономике и пересмотре прогнозов Говарда. Я выдал заключение, который желали бы видеть мои боссы: рост электрической нагрузки на 19 процентов в год в течение двенадцати лет после сдачи новой системы, на 17 процентов в год в течение еще восьми лет, и затем по 15 процентов в год на весь остаток двадцатипятилетнего срока проектирования.

Я представил свои выводы на формальной встрече с межународными кредитными организациями. Их эксперты допрашивали меня очень широко и беспощадно. К тому времени мои эмоции превратились в своего рода мрачную решимость, мало чем отличающуюся от той, с которой я обгонял своих одноклассников в школе. Тем не менее, память о Клодин всегда была со мной. Когда нахальный молодой экономист, надеясь сделать себе имя в Азиатском Банке Развития, поджаривал меня в течение полного дня, я вспоминал совет, который дала мне Клодин, когда мы сидели в ее квартирке много месяцев назад.

«Кто может заглянуть на двадцать пять лет в будущее? – спросила она. Ваши предположения столь же весомы, как и у них. Уверенность – это все».

Я убедил себя в том, что я действительно эксперт, напомнив себе о том, что я знаю о жизни в развивающихся странах гораздо больше многих людей, даже вдвое старших меня, сидевших на обсуждении моей работы. Я жил на Амазонке и путешествовал по всей Яве, куда никто не пожелал бы сунуть носа. Я прошел несколько интенсивных курсов для преподавателей эконометрики, специально нацеленных на сложные места, и я мог назвать себя специалистом новой породы ориентированных на статистику, поклоняющихся эконометрике парней, молящихся на Роберта Макнамару, президента Всемирного банка, бывшего президента «Ford Motor Company» и министра обороны у Джона Кеннеди. Он был человеком, котоырй построил репутацию на цифрах, на теории вероятности, на математических моделях и – я сильно подозревал – на блефе всем этим.

Я попробовал подражать Макнамаре и своему боссу Бруно. Я повел речь на манер последнего, стал раскачиваться при ходьбе, как он, атташе-кейс покачивался в моей руке. Оглядываясь назад, я удивляюсь своей злости. По правде сказать, для эксперта я был слабоват, но недостаток знаний и обучения я восполнил уверенностью.

И это сработало. В конечном счете, команда экспертов скрепила мои бумаги одобряющими штампами.

В течение следдующих месяцев я провел встречи в Тегеране, Каракасе, Гватемале, Лондоне, Вене и Вашингтоне. Я встречался с известнейшими людьми, включая шаха Ирана, бывших президентов нескольких стран и даже с самим Робертом Макнамарой. Как и моя средняя школа, это был мужской мир. Я был поражен тем, как мое новое звание и мои недавние успехи в международных кредитных организациях изменили отношение людей ко мне.

Вначале я полагал, что почти всесилен. Я стал думать о себе, как о Мерлине, которому достаточно махнуть своей волшебной палочкой над страной, чтобы в ней начали расцветать, сияя, отрасли промышленности. Потом я отбросил иллюзии. Я подверг сомнению все свои достоинства и достоинства людей, с которыми я работал. Громкие звания или степень PhD мало чем могут помочь человеку понять всю тяжесть положения прокаженного, живущего рядом с выгребной ямой в Джакарте, и я сомневаюсь, что ловкость в обращении со статистикой позволяет человеку увидеть будущее. Чем лучше я узнавал тех, кто принимает решения, преобразовывающие мир, тем более скептически я относился к их способностям и их целям. Оглядывая лица собравшихся за столами совещаний, я прилагал массу усилий, чтобы побороть свой гнев.

В конечном счете, эта моя точка зрения также претерпела изменения. Я пришел к пониманию того, что большинство этих людей полагает, что они делают благое дело. Подобно Чарли, они убеждены, что коммунизм и терроризм есть зло – а не реакция на их решения и решения их предшественников – и что они обязаны перед своей страной, перед своим потомством, перед Богом преобразовать мир к капитализму. Они также цеплялись за принцип выживания самых приспособленных, если им случилось насладиться благосостоянием дарованным им рождением в привилегированном классе, вместо картонной лачуги, они считали себя обязанными передать этот признак по наследству.

Я колебался в том, как мне квалифицировать этих людей – как заговорщиков или како некое тесное братство, сложившееся в процессе доминирования над миром. Тем не менее, некоторое время спустя, я начал уподоблять их южанам-плантаторам накануне Гражданской войны. Это были люди, образовавшие добровольную ассоциацию и объединенные общими убеждениями и общим коммерческим интересом, а вовсе не тайная группа, встречающаяся в укромных местах со зловещими намерениями. Автократы-плантаторы выросли вместе со своими слугами и рабами и были воспитаны в убеждении в том, что их естественным правом и даже обязанностью является забота о «язычниках» и их приобщение к вере господ и господскому образу жизни. Даже если рабство претило им в философском смысле, они могли бы подобно Томасу Джефферсону оправдать его жизненной необходимостью, крах которой кончится социально-экономическим хаосом. Лидеры современных олигархий, которых я теперь называл корпоратократами, казалось, использовали ту же логику.

Я также начал задаваться вопросом, кто извлекает выгоду из войны и массового производства оружия, от загрязнения рек и разрушения туземной экологии и культур? Я начал искать, кто извлекает выгоду от смерти сотен тысяч людей от недостатка продовольствия, питьевой воды или вполне излечимых болезней. Со временем я понял, что в конечном счете – никто, но в блиэжайшей перспективе – те, кто находится на верху пирамиды – в том числе, я и мои боссы – кажется, выгоду извлекают, по крайней мере, материальную.

Это вызвало несколько вопросов: Почему эта ситуация сохраняется? Почему она сохраняется стоьл долго? Заключен ли ответ в старинной поговорке «право – у сильного», то есть, те, кто обладает властью, стремятся увековечить систему?

Но похоже было, что одной власти недостаточно, чтобы воспроизводить ситуацию. И хотя суждение о том, что сила порождает право, многое объясняло, я чувствовал, что тут есть что-то еще.

Я вспомнил своего университетского профессора из школы бизнеса, родом из Северной Индии, который читал лекции об ограниченности ресурсов, о непрерывно возрастающих потребностях и о принципах рабского труда. Согласно этому профессору, все успешные капиталистические системы включают иерархии с жесткими инстанциями, с очень немногочисленной верхушкой, спускающей команды подчиненным, и огромной армией рабочих внизу, которые в современных терминах вполне могут быть классифицированы как рабы. В конечном счете, я понял тогда, что мы поощряем эту систему, потому что корпоратократия убедила нас, что Бог дал нам право поместить нескольких людей на вершину капиталистической пирамиды и экспортировать нашу систему по всему миру.

Разумеется, мы не первые, кто делал подобное. Список практиков начинается с империй Северной Африки, Ближнего Востока и Азии и продолжается после Персии, Греции и Рима христианскими крестовыми походами и строителями европейских империй послеколумбовой эры. Это движение к империи было и остается причиной большинства войн, загрязнений, голода, исчезновения видов и геноцида. И всегда остается грязным пятном на совести и благосостоянии граждан империй, способствуя социальным недугам и заканчиваясь самыми высокими процентами самубийств, употребления наркотиков и насилия.

Я очень напряженно думал над этими вопросами, но избегал задумываться о своей роли во всем этом. Я пробовал думать о себе не как об ЭКе, но просто как о главном экономисте. Это звучало настолько законопослушно, что если бы я нуждался в каком-либо подтверждении, мне достаточно было взглянуть на корешки моих зарплатных чеков, все они были выписаны MAIN, частной корпорации. Я не получал ни пенни от АНБ или любого другого правительственного агентства. И я убедил себя. Почти.

Однажды днем Бруно вызвал меня к себе в кабинет. Он прошелся позади моего стула и похлопал меня по плечу: «Вы проделали прекрасную работу, – промурлыкал он. – Чтобы показать вам, как высоко мы вас ценим, мы предоставляем вам некую возможность, кое-что, чего добиваются лишь немногие люди, даже вдвое старше вас».


Глава 10. Президент и герой Панамы

Поздним апрельским вечером 1972 г. я приземлился в международном аэропорту Панамы Токумен. Как это было принято в те времена, мы с несколькими менеджерами взяли одно такси и, так как я говорил по-испански, мне пришлось сесть на переднее сиденье. Я безучастно смотрел вперед через ветровое стекло такси. Сквозь дождь фары высветили большой придорожный плакат с портретом красивого мужчины с густыми бровями и горящими глазами. Один край его шляпы был лихо заломлен. Я узнал нынешнего любимца Панамы Омара Торрихоса.

Я подготовился к этой поездке на свой обычный манер, посещая секцию указателей Бостонской публичной библиотеки. Я знал, что одной из причин популярности Торрихоса у населения было то, что он был тверд в защите панамского самоуправления и требованиях суверенитета над Панаским Каналом. Он был убежден, что под его руководством страна избежит позорных ловушек, нередких в ее истории.

Панама была частью Колумбии, когда французский инженер Фердинанд де Лесспес, руководивший в свое время строительством Суэцкого канала решил построить через центрально-американский перешеек канал, соединяющий Атлантический океан с Тихим. Начиная с 1881 г. французы приложили массу усилий, которые опрокидывались многочисленными катастрофами. Наконец, в 1891 г. строительство было закончено с огромными убытками – но воодушевило Теодора Рузвельта. В самом начале двадцатого столетия Соединенные Штаты потребовали, чтобы Колумбия подписала соглашение, передающее перешеек Северо-Американскому консорциуму. Колумбия отказалась.

В 1903 г. президент Рузвельт послал к Каналу военный корабль «Нэшвилл». Американские солдаты высадились на берег, захватили и убили популярного командующего местной милицией и объявили независимость Панамы. Было приведено к власти марионеточное правительство, которое и подписало первое Соглашение по Каналу, которое устанавливало американскую зону с обеих сторон будущего водного пути, легализовав тем самым американское военное вмешательство и предоставив Вашингтону реальный контроль над только что образовавшейся «независимой» страной.

Любопытно, что Соглашение было подписано госсекретарем США Хэем и французским инженером Буно-Варильей, участвовашим в строительстве, и в его подписании не участвовал ни один панамец. В сущности, сделкой, заключенной между американцем и французом, Панаму вынудили отделиться от Колумбии, чтобы служить Соединенным Штатам – пророческое и многообещающее начало.

Более полувека Панамой управлял олигархат из нескольких богатых семей, тесно связанных с Вашингтоном. Они были диктаторами правого толка, которые предпринимали все меры для обеспечения американских интересов. В обычай всех латиноамериканских диктаторов, которые ассоциировали себя с Вашингтоном, входило подавление любых национальных движений, имевших привкус социализма. Они также поддерживали ЦРУ и АНБ повсюду в полушарии и поддерживали интересы крупных американских корпораций типа рокфеллеровской «Standard Oil» или «United Fruit Company» (которая приобретена Дж. Бушем). Подобная поддержка правительством американских интересов, очевидно, никоим образом не улучшала жизнь людей, живущих в ужасной нищете и практически в рабстве у американских корпораций.

В награду за поддержку американские военные не менее десятка раз вставали на защиту правящих панамских семейств в период с провозглашения независимости Панамы по 1968 г. Лишь в этом году, когда я был еще добровольцем Корпуса Мира в Эквадоре, в результате успешного переворота был свергнут последний из диктаторов Арнульфо Ариас, и главой государства стал Омар Торрихос, хотя он и не принимал активного участия в путче.

Торрихос пользовался большим авторитетом у среднего и нижнего слоев населения. Сам он вырос в небольшом городке Сантьяго, где его родители преподавали в школе. Он быстро сделал карьеру в панамской Национальной гвардии, основном роде войск страны, пользовавшемся в 1960-х годах все увеличивавшейся поддержкой беднейшего населения. Торрихос сделал себе репутацию и имя на внимании к нуждам угнетенных. Он появлялся на улицах трущоб, куда не совал носа ни один политик, помогал безработным найти работу и часто жертвовал собственные небольшие деньги семьям, пострадавшим в результате болезни или какой-либо трагедии.

Его любовь к жизни и сострадание к людям стали известны далеко за пределами Панамы. Он превращал страну в приют для беженцев с обеих сторон политического забора – от левых противников Пиночета до антикастровских правых партизан. Многие видели в нем посланца мира и эта слава разнеслась о нем по всему полушарию. Он также завоевал репутацию миротворца в конфликтах, раздиравших так много латиноамериканских стран – Гондурас, Гватемалу, Савльвадор, Никарагуа, Кубу, Колумбию, Перу, Аргентину, Чили и Парагвай. Его маленькая двухмиллионная страна послужила примером социальных реформ для самых разнообразных политиков – от перестройщиков в Советском Союзе до исламских лидеров, подобных Муаммару Каддафи.

В свой первый вечер в Панаме, на остановке у светофора, глядя сквозь шумные качающиеся дворники ветрового стекла, я был очарован этим человеком, улыбающимся мне с придорожного плаката – красивым, обаятельным и отважным. Из своих штудий в Бостонской публичной библиотеке я знал, что у него есть твердые убеждения. Впервые в своей истории Панама перестала быть чьей-либо марионеткой, даже вашингтонской. Торрихос никогда не поддавался соблазнам из Москвы или Пекина, он верил в социальные реформы и в помощь беднякам, но не защищал коммунизм. В отличие от Кастро, Торрихос решил освободиться от Соединенных Штатов, не становясь союзником их врагов.

В каком-то из журналов в Бостонской публичке я наткнулся на статью, которая восхваляла Торрихоса как человека, который мог бы изменить историю обеих Америк, сломав долгую традицию доминирования Соединенных Штатов. Автор начинал с «Манифеста судьбы» – доктрины, популярной среди многих американцев в 1840-х гг. и утверждавшей, что завоевание Северной Америки было предопределено свыше, что уничтожение индейцев, лесов, бизонов, осушение болот и повороты рек, равитие экономики, основанной на эксплуатации людей и природных богатств, суть воля Божья.

Статья подтолкнула меня к размышлениям об отношении моей страны к миру. Доктрина Монро, впервые изложенная президентом Джеймсом Монро в 1823 г., развитием которой стал «Манифест судьбы», использовалась в 1850-60-х гг. для обоснования специальных прав США на все полушарие, включая право вторжения в любую страну Центральной и Южной Америки, осмелившуюся противостоять политике Соединенных Штатов. Тедди Рузвельт использовал доктрину Монро для оправдания американской интервенции в Доминиканскую республику, Венесуэлу, в ходе «освобождения» Панамы от Колумбии. Вереница последующих американских президентов – Тафт, Вильсон и Франклин Рузвельт – опирались на нее для расширения панамериканских действий вплоть до конца Второй Мировой войны. Для распространения этой концепции на страны всего мира, включая Вьетнам и Индонезию, во второй половине двадцатого столетия Соединенные Штаты воспользовались коммунистической угрозой.

Ныне, казалось, лишь один человек стоял на пути Вашингтона. Я знал, что он не первый – лидеры вроде Кастро и Альенде появились до него – но Торрихос единственный не прибегал к коммунистической идеологии и не утверждал, что его движение является революцией. Он просто говорил, что у Панамы есть собственные права – на суверенитет своего народа над своей землей, водой, разделившей ее надвое – и что эти права столь же естественны, как и права, дарованные Господом Соединенным Штатам.

Торрихос также протестовал против размещения в Зоне Канала Американской Школы и Учебного центра военных действий в тропиках Южного командования США. Многие годы Соединенные Штаты приглашали отпрысков диктаторов и военных правителей всей Латинской Америки обучаться в этих заведениях – самых лучших и наиболее оснащенных во всей Америке за пределами США. Там их обучали навыкам тайных операций и полицейской деятельности наравне с военной тактикой, которую они использовали для борьбы с коммунизмом и защиты своих собственных активов и активов нефтяных корпораций. Они также получали возможность обзавестись связями в высших эшелонах американского руководства

Латиноамериканцы ненавидели эти заведения – за исключением единиц богачей, которым они были нужны. В них, как известно, обучались праворадикальные эскадроны смерти и палачи, насадившие тоталитарные режимы во множестве стран. Торрихос ясно давал понять – он против нахождения этих заведений в границах Панамы – и что он включает Зону Канала в эти границы.

Глядя на мужественного генерала на придорожном плакате и читая надпись ниже его лица – «Идеал Омара – свобода, и не изобретена еще ракета для уничтожения идеалов!» – я почувствовал дрожь в спине. Я понимал, что беды Панамы далеки от завершения в двадцатом веке и что Торрихос живет в трудное и, возможно, даже трагическое время.

Тропический ливень бушевал за ветровым стеклом, светофор сменился на зеленый и водитель посигналил автомобилю впереди нас. Я размышлял о своем собственном положении. Меня послали в Панаму для завершения того, что должно было стать по-настоящему первым всесторонним генеральным планом развития, выполненным MAIN. Этот план позволил бы Всемирному банку, Межамериканскому Банку Развития и USAID обосновать миллиардные инвестиции в энергетику, транспорт и сельское хозяйство этой крошечной и очень важной страны. И конечно же, был средством навсегда повязать Панаму долгами и вернуть ее в положение марионетки.

Пока такси мчалось сквозь ночь, пароксизмы вины душили меня, но я давил их. Чего мне беспокоиться? Я сделал свой выбор на Яве, продал свою душу и теперь имел решающую возможность в своей жизни. Я разом мог стать богатым, знаменитым и влиятельным человеком.


Глава 11. Пираты Зоны Канала

На следующий день панамское правителство предоставило мне гида для знакомства со страной. Его звали Фидель и он мне сразу понравился. Высокий и худой, он очень гордился своей страной. Его пра-прадед сражался вместе с Боливаром в войне за независимость против Испании. Я сказал ему, что Том Пэйн мой родственник, и был очень удивлен тем, что он читал «Здравый смысл» в переводе на испанский. Он говорил по-английски, но когда узнал, что я говорю по-испански очень обрадовался.

«Многие из ваших, прожив здесь много лет, так и не потрудились выучить его», – сказал он.

Фидель вывез меня на шоссе, проходящее через заметно преуспевающий район города, называвшийся Нью-Панама.

Когда мы проезжали современные небоскребы из стали и стекла, он заметил, что в Панаме больше международных банков, чем где-либо к югу от Рио-Гранде.

«Нас часто называют Швейцарией обеих Америк, – сообщил он. – У нас задают клиентам очень немного вопросов».

К концу дня, когда солнце опускалось в Тихий океан, мы проезжали по авеню, повторяющему очертания залива. Длинный ряд судов стоял здесь на якоре. Я спросил у Фиделя, нет ли проблем с Каналом.

«Здесь всегда так, – засмеялся он. – Они ждут своей очереди. Половина из них идет в Японию или оттуда. Даже больше, чем из Соединенных Штатов».

Я признался, что это для меня новость.

«Я не удивлен, – ответил он. – североамериканцы мало что знают об остальном мире».

Мы остановились в красивом парке, где бугенвилеи обвивали древние руины. Надпись гласила, что это остатки форта, защищавшего город от пиратских набегов англичан. Рядом устраивалась для вечернего пикника какая-то семья: отец, мать, сын и дочь, а еще старик, дед, как я полагаю. Я почувствовал внезапно тоску по покою, который, казалось, окутывал этих пятерых людей. Когда мы миновали их, они улыбнулись, помахали нам рукой и приветствовали по-английски. Я спросил их, не туристы ли они. Мужчина подошел к нам.

«Я из третьего поколения, проживающего в Зоне Канала, – гордо объяснил он. – Мой дед приехал сюда через три года после того, как Канал был построен. Он управлял одним из „мулов“, т.е. тракторов, которые тащили суда через шлюзы». Он показал на старика, помогавшего детям устанавливать стол для пикника: «Мой отец был инженером и я пошел по его стопам».

Женщина взялась помогать тестю и детям. Далеко за ними солнце опускалось в синюю воду. Это была идиллическая сцена, напоминавшая полотна Моне. Я спросил мужчину, не являются ли они американскими гражданами.

Он посмотрел на меня с удивлением: «Конечно, ведь Зона Канала – территория Соединенных Штатов». К отцу подбежал мальчик, чтобы сказать, что ужин готов.

«Ваш сын будет четвертым поколением?»

Мужчина молитвенно сложил руки и воздел их к небу:

«Я молю Бога каждый день, чтобы у него была такая возможность. Жизнь в Зоне – прекрасная вещь». Затем он опустил руки и посмотрел на Фиделя: «Я надеюсь, что мы сможем продержаться еще пятьдесят лет. Этот деспот Торрихос гонит большую волну. Он очень опасный человек».

Внезапная злость охватила меня и я сказал ему по-испански: «Adios. Я надеюсь, вы и ваша семья прекрасно проведете здесь время и многое узнаете о культуре Панамы».

В его взгляде читалось отращение. «Я не говорю на их языке», – отрезал он. Затем он резко повернулся и пошел назад к своей семье и пикнику.

Фидель подошел ко мне ближе, сжал мое плечо и сказал: «Спасибо!»

Возвращаясь назад, Фидель привез меня в район города, который назвал трущобами.

«Не самые худшие трущобы, – сказал он, – но вы получите представление».

Дощатые лачуги и канавы, заполненные тухлой водой, протянувшиеся вдоль улиц, хилые домишки, напоминавшие ветхие лодки посреди выгребных ям. Запах гнили и сточных вод наполнил салон нашего автомобиля, а дети со вздутыми животами бежали рядом, называя меня дядей и выклянчивая немного денег. Это напомнило мне Джакарту.

Стены были испещрены граффити. Немногие из них были банальными сердечками с парой имен, нацарапанных внутри, но большинство было лозунгами, выражавшими ненависть к Соединенным Штатам: «Янки, убирайтесь домой!», «Перестаньте срать в наш Канал!», «Дядюшка Сэм – рабовладелец!», «Скажите Никсону, что Панама это не Вьетнам!». Один из них заставил меня похолодеть: «Смерть за свободу – путь к Христу!». Повсюду были расклеены плакаты с Омаром Торрихосом.

«Теперь на другую сторону, – сказал Фидель, – у меня необходимые документы, вы – американский гражданин, мы можем ехать». Под темнеющим лиловым небом мы поехали в Зону Канала. Хотя я и ожидал чего-то необычного, меня поразило увиденное. Я едва мог поверить богатству этих мест – огромные белые здания, подстриженные лужайки, шикарные особняки, поля для гольфа, магазины и театры.

«Фактически, – говорил он, – все здесь находится в американской собственности. Все универсамы, парикмахерские, салоны красоты, рестораны свободны от панамских законов и налогов. Есть семь 18-луночных полей для гольфа, американские суды и школы. Это, на самом деле, страна в стране».

«Это оскорбительно!».

Фидель бросил на меня оценивающий взгляд. «Да, – согласился он. – Это очень точное слово. Там, – он показал назад на город, – доход составляет менее тысячи долларов на душу и уровень безработицы – 30 процентов. А уж в трущобах, которые мы посетили, никто и близко не получает эту тысячу, и почти никто не имеет работы».

«Что же делать?»

Он повернулся и посмотрел на меня взглядом, в котором смешивались гнев и печаль.

«А что мы можем сделать? – Он покачал головой. – Я не знаю, но скажу – Торрихос пытается. Я думаю, он может погибнуть, но он дьявольски уверен в том, что добьется своего. Он – человек, который пойдет на все ради своего народа».

Когда мы выехали из Зоны Канала, Фидел улыбнулся: «Вы любите танцевать?». Не ожидая моего ответа, он предложил: «Давайте где-нибудь поедим, и я покажу вам еще одну сторону Панамы».


Глава 12. Солдаты и проститутки 

После сочного бифштекса и холодного пива мы вышли из ресторана и проехались вниз по темной улице. Фидель посоветовал мне никогда не ходить здесь. «Если уж попали сюда, берите такси сразу, как только вышли за дверь». Он показал рукой: «Зона Канала начинается там, за забором».

Он доехал до свободного места на парковке и поставил машину. К нам, хромая, подошел старик. Фидел вышел из машины и покровительственно похлопал его по спине. Затем он погладил машину по капоту:

«Хорошенько позаботьтесь о ней. Она – моя леди». Он вручил старику банкноту.

Мы вышли со стоянки по пешеходной дорожке и внезапно оказались на улице, залитой неоновыми огнями. Двое мальчишек гонялись друг за другом, целясь из палок и имитирую звуки выстрелов. Один ткнулся головой в бедро Фиделя, поскольку ростом не достигал ему до пояса. Мальчишка остановился.

«Прошу прощения, сэр!», – задыхаясь, извинился он по-испански.

Фидель положил руки на плечи мальчика. «Ничего страшного, мой мальчик, – сказал он. – Но что произошло между тобой и твоим другом, что вы стали стрелять?»

Второй мальчик подошел к нам. Он протянул руку, защищая первого: «Мой брат, – объяснил он. – Простите нас».

«Все в порядке, – хихикнул Фидель, – он не ушиб меня. Я только спросил его, в кого вы, парни, стреляли? Думаю, я играл в свое время в ту же игру».

Братья посмотрели дру на друга. Старший улыбнулся: «Он – генерал гринго в Зоне Канала. Он пытался изнасиловать нашу мать, и я ему задал, вышвырнул его туда, где ему положено находиться».

Фидель украдкой посмотрел на меня. «И где же ему положено находиться?»

«Дома, в Штатах».

«Ваша мать работает здесь?»

«Там, – оба мальчика гордо показали на неоновую вывеску вниз по улице. – Бармен».

«Продолжайте, – Фидель вручил им по монет. – Но будьте осторожны, выбирайте места посветлее».

«О да, сэр! Спасибо!» – Они умчались прочь.

Пока мы шли, Фидель объяснил, что проституция запрещена для панамских женщин. «Они могут иметь работать в барах и танцевать, но не могут продавать свое тело. Это оставлено иностранкам».

Мы вошли в бар и по ушам ударила популярная американская песня. Моим глазам и ушам потребовалась примерно минута, чтобы привыкнуть к обстановке. Несколько огромных американских солдат стояли около двери, повязки на их рукавах указывали, что они из военной полиции.

Фидель провел меня вдоль стойки и я увидел сцену. Три молодых девушки танцевали на ней совершенно обнаженными, если не считать головных уборов. У одной из них была шапочка моряка, у второй – зеленый берет, третья носила ковбойскую шляпу. У них были впечатляющие фигуры и они смеялись. Они, казалось, играли друг с другом в какую-то игру-соревнование. Музыка, танец, сцена – все напоминало дискотеку в Бостоне – за исключением наготы.

Мы протолкались через группу англоговорящих юнцов. Хотя они носили фтуболки и синие джинсы, короткие стрижки выдавали в них солдат из военной базы в Зоне Канала. Фидель дотронулся до плеча официантки. Она повернулась, радостно вскрикнула и обняла его. Молодые люди внимательно поглядывали на них и с неодобрением переглядывались. Я подумал, считают ли они, что «Манифест судьбы» относится и к этой панамской женщине. Официантка повела нас в угол, откуда-то вынесла маленький столик и два стула.

Когда мы устроились, Фидель обменялся приветствиями по-испански с двумя мужчинами за соседним столиком. В отличие от солдат, на них были рубашки с короткими рукавами и слаксы. Официантка вернулась с парой кружек пива «Бальбоа», и Фидель погладил ее по бедру, когда она повернулась, чтобы уйти. Она обернулась и послала ему воздушный поцелуй. Я оглянулся и облегченно обнаружил, что молодые люди не обращают на нас внимания, сосредоточившись на танцовщицах.

Большинство посетителей были англоговорящими солдатами, но были и другие, подобные нам и выглядевшие явно панамцами. Они выделялись более небрежными прическами, а также отсутствием футболок и джинсов. Некоторые из них сидели за столиками, остальные стояли, прислонившись к стене. Они, казалось, были настороже и напоминали колли, стерегующих стадо овец.

Между столиками бродили девушки. Они постоянно двигались, присаживались на колени посетителям, кричали официанткам, танцевали, кружились, пели, повторяли движения танцовщиц на сцене. На них были надеты тесные юбки, облегающие футболки, джинсы, туфли с высокими каблуками. Еще одни были одеты в платья, другие в бикини. Было очевидно, что удержаться здесь могут только самые красивые. Я поразился числу тех, кто приехал на эту работу в Панаму, и спрашивал себя, какое же отчаяние должно было привести их сюда.

«Все иностранки?» – прокричал я Фиделю сквозь музыку.

Он кивнул. «Кроме… – он указал на официанток. – Они из Панамы».

«Из каких стран?»

«Гондурас, Сальвадор, Никарагуа и Гватемала».

«Соседи».

«Не совсем. Наши ближашие соседи – Коста-Рика и Колумбия».

Официантка, которая нас привела к столику, сидела на коленях у Фиделя. Он мягко поглаживал ее спину.

«Кларисса, – сказал он, – пожалуйста, расскажи моему североамериканскому другу, почему они покинули свои страны?». Он кивнул головой в направлении сцены. Три новых девушки взяли шляпы у предыдущих, которые спрыгнули со сцены и начали одеваться. Музыка сменилась на сальсу, и вновь прибывшие, танцуя в ее ритме, стали избавляться от одежды.

Кларисса протянула правую руку. «Рада видеть вас», – ответила она. Затем она встала и собрала наши пустые бутылки. «Чтобы ответить на вопрос Фиделя, скажем просто, эти девочки приехали себя, чтобы избежать жестокостей. Я принесу еще пару „Бальбоа“.

После того, как она ушла, я повернулся к Фиделю. «Полно, – сказал я, – они здесь ради долларов США».

«Верно. Но почему в большинстве из стран, где правят фашистские диктаторы?»

Я оглянулся на сцену. Три девушки, хихикая, перебрасывались шапочкой моряка, словно мячом. Я посмотрел в глаза Фиделю: «Вы шутите?»

«Нет, – серьезно ответил он. – Хотел бы я, чтобы это была шутка. Большинство из этих девушек потеряло кого-то близкого – отцов, братьев, мужей, друзей. Они выросли рядом с пытками и смертью. Танцы и проституция кажутся им не такими уж и скверными. Они могут заработать здесь много денег, чтобы начать где-нибудь дело, купить небольшой магазин, открыть кафе…»

Его прервала возня у барной стойки. Я увидел, что официантка попыталась ударить кулаком одного из солдат, который поймал ее руку и начал выкручивать ей запястье. Она закричала и упала на колени. Он смеялся и говорил что-то приятелям, те смеялись. Она попробовала ударить его свободной рукой, он выкрутил ей руку сильнее. Ее лицо исказилось болью.

ЭмПи у двери спокойно взирали на эту сцену. Фидель вскочил на ноги и бросился к стойке. Один из мужчин, сидевших за соседним столиком, протянул руку, чтобы остановить его: «Tranquilo, hermano, – сказал он. – Спокойно, брат, Энрике держит все под контролем».

Высокий худой панамец вышел из тени у сцены. Он передвигался, как кошка, и стремительно оказался рядом с солдатом. Его рука схватила солдата за горло, второй он выплеснул ему в лицо стакан воды. Официантка выскользнула. Несколько панамцев, скучавших у стены, окружили высокого вышибалу защитным полукольцом. Он приподнял солдата у стойки бара и сказал ему что-то, чего я не расслышал. Затем он возвысил голос и проговорил медленно по-английски, достаточно громко, чтобы всем его расслышали сквозь музыку:

«К официанткам вам лезть запрещено, парни, да и к другим тоже, пока вы им не заплатите».

Двое ЭмПи, наконец, вступили в действие. Они приблизились к панамцам. «Мы заберем его отсюда, Энрике», – сказали они.

Вышибала опустил солдата на пол и на прощание сдавил ему глотку, заставив того откинуть назад голову и издать крик боли.

«Ты понял меня? – ответом был слабый стон. – Хорошо». Он толкнул солдата к ЭмПи:

«Забирайте его прочь».


Глава 13. Разговор с генералом 

Приглашение было совершенно неожиданным. Однажды утром во время того же визита 1972 г. я сидел в кабинете, который мне предоставили в «Instituto de Recursos Hidraulicos y Electrification», электрической компании, принадлежащей панамскому правительству. Я внимательно изучал статистические данные, когда какой-то человек негромко постучался у открытой двери. Я пригласил его войти, обрадованный возможности отвлечься от созерцания цифр. Он представился личным водителем генерала и сказал, что прибыл отвезти меня в одно из генеральских бунгало.

Час спустя я сидел напротив генерала Омара Торрихоса. Он был небрежно одет в панамском стиле в слаксы и голубую с зеленым рубашку с короткими рукавами, застегнутую на все пуговицы. Он был высок, красив и хорошо сложен. Прядь темных волос спадала ему на лоб.

Он расспросил меня о моих недавних поездках в Индонезию, Гватемалу и Иран. Эти три страны очень нравились ему, но он казался особенно заинтригованным историей с приавителем Ирана, шахом Мохаммедом Реза-Пехлеви. Шах пришел к власти в 1941 г., после того как британцы и Советы свергли его отца, обвиняя его в сотрудничестве с Гитлером.

«Вы можете себе представить, – спросил Торрихос, – как можно вступить в заговор против собственного отца?»

Глава панамского государства знал очень много об истории Ирана, очень далекого от его страны. Мы говорили о том, как изменилась политика шаха в 1951 г., когда он отправил собственного премьер-министра Мохаммеда Моссадека в изгнание. Торрихос, как и все в мире, знал, что сделано это благодаря ЦРУ, заклеймившему премьер-министра коммунистом и вмешавшемуся в целях возвращения шаха к власти. Однако он не знал или не упоминал о том, о чем со мной поделилась Клодин, – о блестящей операции Кермита Рузвельта и о том, что это было началом новой эры империализма, искрой, зажегшей новое пожарище имперского строительства.

«После того, как шах вернулся к власти, – продолжал Торрихос, – он запустил ряд революционных программ, направленных на развитие индустриального сектора и ввел Иран в современную эпоху».

Я спросил его, почему он так много знает об Иране.

«Я хочу многое взять у них, – ответил он. – Я не слишком высокого мнения о политике шаха – его готовности свергнуть отца и стать марионеткой ЦРУ – но он делает много полезного для своей страны. Возможно, мне следует у него поучиться. Если он останется в живых».

«Вы думаете, нет?»

«У него могущественные враги».

«И телохранители, одни из лучших в мире».

Торрихос посмотрел на меня с иронией: «Его тайная полиция САВАК имеет репутацию безжалостных головорезов. Это не завоевывает друзей. Он не проживет слишком долго». Он сделал паузу и закатил глаза: «Телохранители? У меня тоже есть несколько, – он махнул рукой в сторону двери, – вы думаете, они спасут мою жизнь, если собственная страна решит избавиться от меня?»

Я спросил, предвидит ли он на самом деле такую возможность.

Он поднял бровь особенным манером, заставив меня почувствовать неловкость: «У нас есть Канал. Это посерьезнее, чем у Арбенса с „United Fruit“.

Я изучал Гватемалу и понял, что имеет в виду Торрихос. «United Fruit Company» была в политическом смысле аналогом Панамского Канала. Основанная в конце 1800– гг., «United Fruit Company» вскоре превратилась в одну из самых могущественных сил в Центральной Америке. В начале 1950-х гг. кандидат-реформист Хакобо Арбенс был избран президентом на выборах, признанных образцом демократии для всего полушария. В то время менее 3 процентов гватемальцев владели более чем 70 процентами земли. Арбенс пообещал бедным помочь вырваться из голода и осуществил после выборов программу всесторонней земельной реформы.

«Бедняки и средний класс повсюду в Латинской Америке аплодировали Арбенсу, – говорил Торрихос. – Он – один из моих героев. Но мы затаили дыхание. Мы знали, что „United Fruit“ против этой реформы, поскольку она была одним из крупнейших землевладельцев в Гватемале. Они были крупнейшими землевладельцами также в Колумбии, Коста-Рике, на Кубе, Ямайке, в Никарагуа, Санто-Доминго и у нас в Панаме. Они не могли позволить Арбенсу проводить в жизнь его идеи».

Я знал остальное. «United Fruit» запустила пиар-кампанию в Соединенных Штатах, убеждая американскую публику и Конгресс в том, что Арбенс является частью русского заговора и Гватемала собирается стать сателлитом Советского Союза. В 1954 г. ЦРУ организовало переворот. Американские летчики бомбили столицу Гватемалы и демократически избранный Арбенс был свергнут и заменен на полковника Карлоса Кастильо Армаса, безжалостного диктатора правого толка.

Новое правительство было обязано всем «United Fruit». В порядке благодарности правительство полностью развернуло ход реформы, отменилди налоги на ссудный капитал и дивиденды иностранных инвесторов, отменило тайну выборов и бросило в тюрьмы тысячи своих противников. Любой, осмелившийся высказаться против Кастильо, сурово преследовался. Историки связывают насилие и террор, царившие в Гватемале вплоть до конца столетия, с альянсом ЦРУ, «United Fruit» и гватемальской армии с ее полковником-диктатором.

«Арбенс был уничтожен, – продолжал Торрихос. – Политическая и гражданская смерть, – он сделал паузу и нахмурился. – Как ваши люди смогли проглотить все эти фальшивки ЦРУ? Я так легко не дамся. Военные тут мои люди. Политическое убийство тут не так-то просто организовать», – он улыбнулся.

«ЦРУ придется убить меня самостоятельно!»

Мы просидели несколько мгновений в молчании, предаваясь своим мыслям. Первым нарушил молчание Торрихос:

«Знаете ли вы, кому принадлежит „United Fruit“?» спросил он.

«Zapata Oil», компании Джорджа Буша, нашего посла в ООН».

«Человеку с амбициями. – Он наклонился вперед и понизил голос. – и теперь я выступаю против его близких друзей в „Bechtel“.

Это поразило меня. «Bechtel» была самой могущественной инжиниринговой фирмой и часто сотрудничала с MAIN в проектах. В случае с генеральным планом развития Панамы я считал их нашими главными конкурентами.

«Что вы имеете в виду?»

«Мы рассматриваем возможность строительства нового канала, уровня моря, без шлюзов. Это позволит проходить крупным судам. Японцы могли бы заинтересоваться финансированием этого проекта».

«Они же самые большие клиенты существующего Канала».

«Точно. И конечно, если они дадут деньги, им и вести строительство».

Меня как током ударило: «Bechtel» придется постоять в сторонке».

«Крупнейший строительный проект в современной истории, – он сделал паузу. – Президент „Bechtel“ – Джордж Шульц, секретарь казначейства у Никсона. Вы можете представить себе удар – с его-то печально известным характером. „Bechtel“, набитый приятелями Никсона, Форда и друзьями Буша. Мне сказали, что „Bechtel“ тяготеет к Республиканской партии».

Этот разговор заставил меня почувствовать себя крайне неуютно. Я был одним из людей, увековечивавших систему, которую он презирал, и я был уверен, что он знал это. Моя работа, состоявшая в том, чтобы убедить его взять междунароный кредит, связанный обязательством привлечь американские инжиниринговые и строительные фирмы для реализации проекта, казалось, уперлась в гигантскую стену. Я решил ударить в лоб.

«Генерал, – спросил я, – зачем вы пригласили меня?»

Он посмотрел на часы и улыбнулся: «Да, самое время перейти к делу. Панаме нужна ваша помощь. Мне нужна ваша помощь».

Я был ошеломлен. «Моя помощь? Что я могу сделать для вас?».

«Мы заберем назад Канал. Но этого недостаточно. – Он откинулся в кресле. – Мы должны стать образцом. Мы должны показать всем, что мы заботимся о наших бедных, и что наше стремление к независимости не продиктовано ни Россией, ни Китаем, ни Кубой. Мы должны доказать всему миру, что Панама – разумная страна, что мы не против Соединенных Штатов, а за права своих граждан».

Он закинул ногу на ногу. «Для того, чтобы сделать это, нам нужна экономическая база, которой нет ни у кого в полушарии. Электричество? Да – но электричество, доступное для самых бедных и дотируемое. То же самое касается транспорта и коммуникаций. И особенно сельского хозяйства. Для этого мы готовы взять ваши деньги – деньги Всемирного банка и Межамериканского Банка Развития».

Он снова наклонился вперед. Его глаза не отрывались от меня. «Я понимаю, что ваша компания стремится к большим подрядам и обычно получает их, раздувая объем проектов – более широкие автострады, более мощные электростанции, более глубокие гавани. Это – другой случай. Дайте мне, то что нам больше всего подходит, и я дам вам работу, которую вы хотите».

То, что он предложил, было абсолютно неожиданно и одновременно шокировало и воодушевило меня. Это бросало вызов всему, чему я научился в MAIN. Конечно, он знал, что игра в иностранную помощь была обманом – он обязан был это знать. Она была предназначена для того, чтобы сделать богатым его и повязать его страну долгами. Она была предназначена для того, чтобы Панама навеки была обязана Соединенным Штатам и корпоратократии. Она должна была удержать Латинскую Америку на дорожке «Манифеста Судьбы» и сохранить ее подвластной Вашингтону и Уолл-Стрит. Я был уверен, что он знал о том, что система основана на предположении о том, что все люди продажны, и что его решение не воспользоваться ею для личной выгоды будет расценено как угроза новой цепной реакции костяшек домино, способной, в конечном счете, развалить эту систему.

Я смотрел на человека, сидящего напротив меня за кофейным столиком и понимавшего, что наличие Канала наделяет его особенной и уникальной властью и ставит в очень небезопасное положение. Ему требовалась осторожность. Он уже утвердился в качестве одного из лидеров стран третьего мира.

Если бы он, подобно его герою Арбенсу, решил быть твердым, мир замер бы в ожидании. Как отреагирует система? Конкретнее, что предпримет американское правительство? Латиноамериканская история была заполонена мертвыми героями.

Я знал также, что смотрю на человека, бросившего вызов всем моим самооправданиям. У этого человека, очевидно, были свои недостатки, но он не был никаким пиратом, ни Генри Морганом, ни Фрэнсисом Дрейком – удалыми авантюристами, использовавшими каперские свидетельства как легальные прикрытия пиратства. Картинка на придорожном плакате не была обычным пиаром. «Идеал Омара – свобода, и не изобретена еще ракета для уничтожения идеалов!» Разве Том Пэйн не писал нечто подобное?

Это же заставило меня спросить себя – если идеалы не умирают, то что можно сказать о людях, ими руководствующихся? Че, Арбенс, Альенде. И это натолкнуло на второй вопрос: насколько лияно я буду виноват, если из Торрихоса сделают мученика?

К тому времени, когда я покинул его, мы оба поняли, что MAIN получит контракт на генеральный план развития, если мы примем предложение Торрихоса.


Глава 14. Начало нового и зловещего периода в экономической истории

Как главный экономист я не только отвечал за департамент в MAIN и экономическую часть наших проектов по всему миру, но в мои обязанности входило также отслеживание современных экономических тенденций и теорий. Начало 1970-х гг. стало временем главных изменений в международной экономике.

В 1960-х гг. группа стран организовала ОПЕК, картель нефтедобывающих стран, в значительной степени, для защиты от могущественных нефтеперерабатывающих корпораций. Иран также был одним из основных факторов. Даже при том, что шах сохранил свое положение, а возможно, и жизнь, благодаря тайному вмешательству Соединенных Штатов в борьбу с Моссадеком – и вероятно, даже вследствие этого факта – шах остро осознавал, что судьба может повернуться против него в любое время. Главы других нефтедобывающих стран разделяли это понимание и страх за свою судьбу. Они также знали, что основные международные нефтяные компании, известные как Семь Сестер, сотрудничают между собой в поддержании нефтяных цен на нужном уровне – и, следовательно, в понижении доходов нефтедобывающих стран – в целях увеличения собственных сверхприбылей. ОПЕК была создана, чтобы нанести ответный удар.

Это все вышло на передний план, когда в начале 1970-х ОПЕК поставила индустриальных гигантов на колени. Серия согласованных действий, закончившихся нефтяным эмбарго в 1973 г., угрожала экономической катастрофой, сравнимой с Великой Депрессией. Это был системный шок для экономик развитых стран, о размерах которого начинали догадываться лишь немногие люди.

Нефтяной кризис не мог настичь Соединенные Штаты в более худшее время. Это была нация в раздрае, полная опасений и неуверенности в себе, нестабильная из-за обидного поражения во Вьетнаме и намерения президента уйти в отставку. Проблемы Никсона не ограничивались Юго-Восточной Азией и Уотергейтом. Он вступил на ту ступеньку, которая ретроспективно будет воспринята как порог новой эры в мировой политике и экономике. В те дни, казалось, что «крохотные парни», включая страны ОПЕК, начинают брать верх.

Я был воодушевлен событиями в мире. Хотя мой хлеб был намазан маслом от корпоратократии, все же некоторой части меня нравилось, когда моих боссов ставили на место. Я думаю, это немного успокаивало мою совесть. Я видел тень Томаса Пэйна, не участвующего в игре, но подбадривающего ОПЕК.
   Ни один из нас не имел представления о степени влияния нефтяного эмбарго в то время, когда оно случилось. У нас, конечно, имелись некоторые теории, но мы не осознавали то, что со временем стало очевидным. Теперь мы знаем, что темпы роста после нефтяного кризиса составили примерно половину того, что мы имели в 1950-хх и 1960-хх гг. и он имел место на фоне усилившегося инфляционного давления. Имевшийся рост отличался структурно и не был связан со значительным увеличением числа рабочих мест, поэтому безработица возросла. Ко всему прочему, международная денежно-кредитная система потерпела огромное потрясение, система фиксированных обменных курсов, преобладавшая с конца Второй Мировой войны по существу рассыпалась.

В это время я часто собирался с друзьями, чтобы обсудить эти проблемы за завтраком или за пивом после работы. Некоторые из них работали на меня – мой штат включал весьма неглупых мужчин и женщин, главным образом, молодых и вольнодумцев по обычным меркам. Остальные были менеджерами бостонских мозговых центров или профессорами в местных колледжах, а один был помощником конгрессмена. Это были неформальные встречи, и присутствовали на них иногда двое, иногда до дюжины человек. Споры на них велись, бывало, до хрипоты.

Когда я оглядываюсь назад на те дискуссии, мне становится стыдно за то чувство превосходства, которое я часто ощущал. Я не мог поделиться своим знанием. Мои друзья часто щеголяли своими преимуществами – связями с Бикон Хилл или Вашингтоном, профессорскими званиями или степенями PhD – я мог ответить на это лишь должностью главного экономиста ведущей консалинговой фирмы, путешествовшего первым классом по всему миру. Я ведь не мог обсуждать свои личные встречи с людьми, подобными Торрихосу, или то, что я знал о способах, которыми мы манипулировали странами на континенте. Это и было источником высокомерия и фрустрации.

Когда мы говорили об источниках могущества «крохотных парней», мне надо было проявлять огромную сдержанность. Я понимал, что никто из них не мог знать даже в теории о корпоратократии, о ее наемниках ЭКах или о шакалах, придерживаемых на заднем плане для того, чтобы не позволить «крохотным парням» получить контроль над ситуацией. Я мог лишь ссылаться на примеры Арбенса и Моссадека, а позднее на свергнутого ЦРУ демократически избранного президента Чили Альенде. В действительности же, я понимал, что хватка глобальной империи лишь усиливается, вопреки воле ОПЕК, – и как я стал подозревать позднее, но не был до конца уверен, на самом деле, с помощью ОПЕК.

Наши беседы часто касались сходства между 1970-ми и 1930-ми гг. Последние представляли собой водораздел в международной экономике и методах ее исследования, анализа и воприятия. То десятилетие открыло путь кейнсианству в экономике и идее, что главную роль на ведущих рыках, в обеспечении услуг типа здравоохранения, выплаты пособий по безработице и других форм социального обеспечения должно играть правительство. Все даль ше уходили старые представления о саморегулировании рынков и о минимальности государственного вмешательства.

Депрессия окончилась Новым Курсом и политикой усиления экономического регулирования, правительственных финансовых манипуляций и расширением фискальной политики. Кроме то го, Депрессия и Вторая Мировая война привела к созданию организаций, подобных Всемирному банку и МВФ, а также к Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ). 1960-е гг. стали переходным периодом от неоклассической к кейнсианской экономике. Это произошло при администрациях президентов Кеннеди и Джонсона, и пожалуй, самую ключевую роль в этом сыграл один человек – Роберт Макнамара.

Макнамара был частым гостем на наших дискуссиях, заочным, разумеется. Все мы знали о его стремительном взлете к популярности, от менеджера по планированию и финансовому анализу в «Ford Motor Company» в 1949 г. до ее президента в 1960 г., первого, не принадлежащего к семейству Фордов. Вскоре после этого Кеннеди назначил его министром обороны.

Макнамара был агрессивным сторонником кейнсианских подходов к управлению и использовал математические модели и статистические подходы для определения требуемых сил, финансирования и пр. при принятии стратегических решений во Вьетнаме. Его доводы в защиту «агрессивного лидерства» стали пользоваться популярностью не только у правительственных чиновников, но и у топ-менеджеров корпораций. Они сформировали основу нового философского подхода к обучению в лучших национальных бизнес-школах и привели, в конечном счете, к появлению новой породы высших администраторов, возглавивших движение к глобальной империи.

Когда мы сидели вокруг стола и обсуждали мировые события, мы особенно восхищались деятельностью Макнамары на посту президента Всемирного банка, который он занял вскоре после отставки с поста министра обороны. Большинство моих друзей обращали внимание на то, что он символизирует военно-промышленный комплекс. Он занимал высшие посты в крупнейшей корпорации, в правительстве, а теперь в самом могущественном банке мира. Такое неимоверное нарушение принципов разделения властей поражало их, и пожалуй, я был единственным, кто этому ничуть не удивлялся.

Сейчас я понимаю, что самым огромным и зловещим вкладом Роберта Макнамары в историю было превращение Всемирного банка в агента глобальной империи невиданных масштабов. Он также создал прецедент. Его способность служить мостиком между основными компонентами корпоратократии была усвоена и развита его преемниками. Например, Джордж Шульц бывший секретарем казначейства и председателем Совета по экономической политике при Никсоне, стал после этого президентом «Bechtel», а затем госсекретарем при Рейгане. Каспар Уайнбергер был вице-президентом и генеральным советником «Bechtel», а затем стал министром обороны при Рейгане. Ричард Хелмс был директором ЦРУ при Джонсоне и послом в Иране при Никсоне. Ричард Чейни был министром обороны при Джордже Буше, затем президентом «Halliburton» и сейчас занимает пост вице-президента при Джордже Буше-мл. Даже президент США Джордж Буш (старший), начинавший как основатель «Zapata Petroleum Corp.», был американским послом в ООН при Никсоне и Форде и директором ЦРУ при Форде.

Оглядываясь назад, я удивляюсь наивности тех дней. Во многих отношениях мы все еще придерживалсиь старинных подходов к строительству империи. Кермит Рузвельт показал новый путь, свергнув иранского демократа и заменив его деспотом-шахом. Мы, ЭКи, достигали своего в странах, подобных Индонезии и Эквадору, но Вьетнам был ярким примером того, как быстро можно было вернуться к старым методам.

Нам была нужна Саудовская Аравия, лидер ОПЕК, чтобы изменить ситуацию.


Глава 15. Освоение денег Саудовской Аравии

В 1974 г. один дипломат из Саудовской Аравии показал мне фотографии Эр-Рияда, столицы своей страны. На одной из этих фотографий было запечатлено стадо коз, роющихся в грудах мусора неподалеку от правительственного здания. Когда я спросил дипломата о них, его ответ потряс меня. Он сказал мне, что козы являются главной системой города по очистке от мусора.

«Гордость саудитов никогда не позволит им унизиться до уборки мусора, – ответил он. – Мы оставляем это животным».

Козы! В столице самого великого нефтяного королевства мира. Это казалось невероятным.

В то время я находился в группе консультантов, занимавшихся поиском выхода из нефтяного кризиса. Эти козы привели меня к пониманию того, каким бы могло быть решение, особенно учитывая специфику развития страны за предыдущие три столетия.

История Саудовской Аравии полна насилия и религиозного фанатизма. В XVIII в. Мохаммед ибн Сауд, местный вождь, объединил свои усилия с фундаменталистами из ультраконсервативной секты ваххабитов. Это был могучий союз, и в течение следующих двухсот лет семья Саудов и их ваххабитские союзники завоевали большую часть Аравийского полуострова, включая святыни ислама Мекку и Медину.

Саудовское общество отражало пуританский идеализм своих основателей, в нем было предписано строгое соблюдение заповедей Корана. Религиозная полиция обеспечивала соблюдение даже требования обязательной молитвы пять раз в день.

Женщины обязаны были закрывать свое лицо и тело с головы до ног. Наказания за преступления были жестоки, публичные казни и побитие камнями были обыкновенным делом. При первом посещении Эр-Рияда я был поражен, когда мой водитель сказал мне, что я могу спокойно оставить в районе местного рынка в незапертом салоне автомобиля свою камеру, портфель и даже бумажник.

«Никто даже не подумает о краже, – сказал он. – Ворам тут отрубают руки».

Позднее тем же днем он спросил меня, не хочу ли я посетить площадь, которую прозвали Чик-чик, и посмотреть на казнь. Приверженность ваххабизма тому, что мы сочли бы чрезвычайным пуританством, освободила улицы от воров – и требовала самых жестоких телесных наказаний для преступников. Я отклонил приглашение.

Саудовский взгляд на религию как на важнейший элемент политики и экономики внес существенный вклад в нефтяное эмбарго, которое потрясло Западный мир. 6 октября 1973 г. (на Йом Кипур, один из главных еврейских праздников) Египет и Сирия совместно напали на Израиль. Это было началом Октябрьской войны – четвертой и наиболее разрушительной из арабо-израильских войн – одной из войн, оказавших самое серьезное влияние на мировое развитие. Президент Египта Садат оказал давление на короля Саудовской Аравии Фейсала с тем, что бы последний принял меры по недопущению участия США в войне на стороне Израиля, используя то, что Садат назвал «нефтяным оружием». 16 октября Иран и еще пять стран Персидского залива, включая Саудовскую Аравию, объявили о 70-процентном увеличении цен на нефть.

На встрече в Кувейт-Сити арабские министры нефтяной промышленности рассматривали варианты дальнейших действий. Иракский представитель был сильно настроен в пользу ущемления США. Он предлагал делегатам национализировать американские коммерческие предприятия в арабском мире, объявить тотальное эмбарго на поставки нефти в США и дружественные Израилю страны и изъять арабские активы из американских банков. Он указывал на огромный объем арабских счетов и предсказывал, что их изъятие спровоцирует обвал, мало чем отличающийся от паники 1929 г.

Остальные арабские министры не склонны были принимать настолько радикальный план, но 17 октября они решили согласиться с вариантом ограниченного эмбарго, которое должно было начаться с 5-процентного сокращения нефтедобычи. Затем добыча должна были сокращаться на 5 процентов в месяц вплоть до момента достижения политических целей эмбарго. Министры согласились, что Соединенные Штаты должны быть наказаны за произраильскую позицию и должны бытль подвергнуты самому серьезному эмбарго.

Несколько стран, участвовавших во встрече, объявили о 10-процентом сокращении добычи вместо 5-процентного.

19 октября президент Никсон запросил у Конгресса 2.2. млрд долларов на помощь Израилю. На следующий день Саудовская Аравия и другие арабские нефтедобывающие страны объявили тотальное нефтяное эмбарго на поставки нефти в США.

Нефтяное эмбарго закончилось 18 марта 1974 г. Оно было непродолжительным, но влияние его было огромно. Цена саудовской нефти выросла с 1.39 доллара за баррель 1 января 1970 г. до 8.32 доллара за баррель 1 января 1974 г.. Политики и будущие государственные деятели никогда не будут забывать об уроках, полученных в первой половине 1970-х гг. В конечном счете, ущерб тех нескольких месяцев послужил укреплению корпоратократии и ее трех основных столпов – крупных корпораций, международных банков и правительств – сплотившихся как никогда прежде. Это сплочение должно было быть закреплено.

Эмбарго привело к значительным изменениям взглядов на внешнюю политику. Уолл-Стрит и Вашингтон убедились, что ни в коем случае нельзя более допускать ничего подобного. Защита наших нефтяных поставок была приоритетом и до 1973 г., после него она стала навязчивой идеей. Эмбарго подняло статус Саудовской Аравии как игрока на мировой арене и вынудило Вашингтон признать стратегическую важность королевства для нашей собственной экономики. Помимо этого, оно стимулировало лидеров корпоратократии в поисках способов канализировать нефтедоллары обратно в Америку и задуматься над тем фактом, что саудовский режим испытывал отчаянную нехватку административных и институциональных структур управления его капиталами, растущими как на дрожжах.

Для Саудовской Аравии дополнительный приток средств от повышения нефтяных цен явился сомнительным даром. Он заполнил национальную казну миллиардами долларов, но послужил и определенному подрыву строгих религиозных норм ваххабитов. Богатые саудиты путешествовали по всему миру. Они посещали школы и университеты в Европе и Соединенных Штатах. Они покупали роскошные автомобили и набивали свои дома западными товарами. Консервативные воззрения уступили место новой форме материализма – и этот материализм подсказал решение проблемы будущих нефтяных кризисов.

Практически сразу после окончания нефтяного эмбарго Вашингтон начал переговоры с Саудами о технической поддержке, военных поставках и обучении, предлагая ввести страну в двадцатое столетие в обмен на нефтедоллары и, что гораздо более важно, в обмен на гарантии недопущения будущих нефтяных эмбарго. Переговоры закончились созданием крайне необычной организации – Американо-саудовской совместной экономической комиссии (United States-Saudi Arabian Joint Economic Commission). Известная как JECOR, она воплотила инновацию, которая была полной противоположностью традиционным программам иностранной помощи – предполагалось на саудовские деньги нанимать американские фирмы для фактического строительства новой Саудовской Аравии.

Хотя общее управление и финансовая ответственность были возложены на Казначейство США, комиссия была крайне независима. В конечном счете, ей предстояло потратить многие миллиарды долларов в течение более чем двадцати пяти лет, фактически, без тени подотчетности Конгрессу США. Поскольку американское финансирование не привлекалось, Конгресс не имел полномочий вмешиваться в деятельность этой комиссии, даже несмотря на участие Казначейства США. После широкого изучения деятельности JECOR Дэвид Холден и Ричард Джонс заключили: Это было соглашение с самыми далекоидущими последствиями, когда либо заключавшееся США с развивающейся страной. Оно давало возможность Соединенным Штатам глубоко проникнуть в Королевство, закрепляя концепцию будущей взаимозависимости».

Казначейство привлекло MAIN на самой ранней стадии в качестве консультанта. Меня вызвали и сообщили, что для меня есть очень важная работа и все, что я узнаю и сделаю, носит чрезвычайно конфиденциальный характер. С моей точки зрения, все это очень походило на тайную операцию. Вначале я склонялся к мысли, что MAIN является ведущим консультантом, однако, прибыв на место, я понял, что мы были лишь одной их многих привлеченных экспертных организаций.

Поскольку все держалось в большом секрете, я не был посвящен в переговоры Казначейства с другими консультантами и не мог оценить свою роль в этом беспредендентном мероприятии. Теперь я знаю, что эта сделка установила новые стандарты для ЭКов и дала толчок инновационным альтернативам традиционным подходам к продвижению интересов империи. Я также знаю, что большинство сценариев, разработанных в ходе моей работы, были, в конечном счете, осуществлены, и MAIN была вознаграждена одним из первых – и чрезвычайно выгодных – контрактов в Саудовской Аравии, а я получил большую премию в том году.

Моя работа заключалась в прогнозировании развития Саудовской Аравии в результате инвестирования огромных денег в инфраструктуру и планировании сценариев направления инвестиций. Короче говоря, меня попросили напрячь все свое творческое воображение для мотивации вливания сотен миллионов долларов в саудовскую экономику, которые освоят американские инжиниринговые и строительные компании. Меня попросили сделать это самостоятельно, не прибегая к помощи своих подчиненных, и я был изолирован в маленьком зале заседаний, расположенном на несколько этажей выше моего департамента. Я был предупрежден, что моя работа связана с вопросами национальной безопасности и потенциально очень прибыльна для MAIN.

Я понимал, что главная цель заключается не в обычном ввержении страны в пучину долгов, которые она никогда не сможет выплатить, скорее, она заключалась в возврате львиной доли нефтедолларов, выплаченных Соединенными Штатами. В процессе Саудовская Аравия должна была втянуться в игру, и ее экономика должна была настолько тесно переплестись с нашей, чтобы это гарантировало ее ориентацию на Запад и, следовательно, саудовские симпатии и интеграцию в нашу систему.

Как только я начал, я понял, что козы, блуждающие по улицам Эр-Рияда, являются символическим ключом, отправной точкой для прорыва саудитов в современный мир. Эти козы просто умоляли заменить их на нечто более подобающее этому королевству, жаждавшему этого прорыва. Я знал также, что экономисты ОПЕК убеждают нефтедобывающие страны в необходимости экспорта продуктов нефтепереработки. Они убеждали свои страны развивать нефтепереработку для того, чтобы продавать продукты нефтепереработки всему миру по более высоким ценам, вместо продажи сравнительно недорогой сырой нефти.

Это открывало путь к стратегии, которая, я был в этом уверен, позволила бы выиграть всем. Козы, разумеется, были всего лишь отправным пунктом. Нефтяные доходы могли бы использоваться для для строительства американскими компаниями самой современной системы сбора и переработки мусора и отходов, которой саудовцы по праву могли бы гордиться.

Я подумал о козах, как об одной из частей уравнения, которое могло бы быть применено к большинству секторов экономики королевства, формулы успеха в глазах королевской фамилии, Казначейства США и моих боссов в MAIN. С помощью этой формулы деньги пошли бы в промышленный сектор, предназначенный для переработки сырой нефти в продукцию на экспорт. В пустыне должны были вырасти большие нефтехимические комплексы, окруженные огромными технопарками. Естественно, это потребовало бы строительства гигаваттных электростанций, линий электропередач, шоссе, трубопроводов, систем телекоммуникаций и транспортных систем, включая аэропорты, развития морских портов, сферы обслуживания и прочих элементов инфраструктуры, заставляющих вращаться все колесики разом.

Мы могли бы надеяться, что это план мог бы стать образцом для подражания во всем остальном мире. Путешествующие по всему миру саудиты пели бы нам похвалы, призывали бы лидеров остальных стран познакомиться на месте с саудовским чудом, эти лидеры обращались бы к нам за воплощением подобных планов в своих странах – большей частью не входящих в ОПЕК – и позволили бы привлекать Всемирный банк и использовать прочие методы навешивания долгов для финансирования всего этого. Глобальная империя поживилась бы самым лучшим образом.

Когда я работал над этими идеями, я думал о козах и из головы у меня не выходили слова саудовского дипломата: «Гордость саудитов никогда не позволит им унизиться до уборки мусора». Я слышал этот рефрен неоднократно, в разных контекстах. Было очевидно, что саудиты не собираются использовать своих людей на черной работе, например, в качестве промышленных рабочих или на строительстве на любом из проектов. Во-первых, их было слишком мало. К тому же, королевский дом Саудов взял на себя обязательство обеспечить своим подданным такой уровень образования и жизни, который был явно несовместим с физическим трудом. Саудиты могли бы руководить, но не испытывали ни малейшего желания становиться промышленными и строительными рабочими. Поэтому было необходимо импортировать рабочую силу из других стран, оттуда, где она была дешева и где людям нужна была работа. По возможности, рабсила должна была прибывать из других ближневосточных или исламских стран – таких, как Египет, Палестина, Пакиста и Йемен.

Этот проект продуцировал еще одну стратегему для возможного развития. Огромные комплексы для размещения рабочих требовали торговых центров, больниц, пожарных и полицейских участков, водопроводных и канализационных систем, электрических, телекоммуникационных и транспортных сетей – фактически, результатом должно было стать возведение современных городов посреди пустыни. Хдесь можно было также разместить научные центры по развитию технологий, например, desalinization plants, микроволновых систем, здравоохранения и компьютерных технологий.

Саудовская Аравия была осуществившейся мечтой проектанта, которую понял бы каждый, связанный с инжиниринговым или строительным бизнесом.

Она предоставляла экономическую возможность, невиданную в истории: слаборазвитая страна с фактически неограниченными ресурсами и желанием вступить в современный мир быстрыми темпами.

Я должен признать, что наслаждался этой работой. Надежных данных по Саудовской Аравии не было нигде, ни в Бостонской публичной библиотеке, ни где-либо еще – ничего, что оправдало бы применение эконометрических моделей в этом контексте. В действительности, объем работы – полное и стремительное трансформации целой нации в ранее невиданых масштабах – подразумевал, что даже если бы подобные данные и существовали, они не имели большого значения.

Никто, впрочем, и не ожидал количественного анализа, по крайней мере, на данном этапе игры. Я просто заставил поработать свое воображение и выдал доклад, предполагавший великолепное будущее для королевства. Для оценки приблизительной стоимости мегаватта электроэнергии, мили шоссе, очистки воды, стоимости канализации, жилья, продовольствия, коммунальных и прочих услуг на одного рабочего я использовал цифры, высосанные из пальца. Как и предполагалось, я не уточнял эти сметы и не делал никаких окончательных выводов. В мою задачу входило простое описание планов (более точно, вероятно, мое «видение» их) того, что можно было бы сделать, и грубая оценка затрат на воплощение всего этого.

Я все время держал в голове истинные цели: максимизацию платежей американским компаниям и превращение Саудовской Аравии в зависимую от Соединенных Штатов страну. Несложно понять, как тесно связаны были эти задачи: все проекты требовали непрерывной и постоянной модернизации и обслуживания, все они были чрезвычайно сложными, что обеспечивало компаниям, их воплощавшим, постоянную занятость по их развитию и сопровождению. По мере продвижения своей работы я начал формировать по два списка для каждого предполагаемого проекта: один из них был списком контрактов на реализацию, второй – списком долгосрочных контрактов на сервис и сопровождение. MAIN, «Bechtel», «Brown amp; Root», «Halliburton», «Stone amp; Webster» и многие другие американские инжиниринговые и подрядные компаниии получали бы прибыль на протяжении десятилетий.

Помимо чисто экономических, были и другие крючки, намертво привязывающие к нам Саудовскую Аравию. Модернизация богатого нефтью королевства вызвала бы неоднозначные последствия. Например, консервативные мусульмане были бы разъярены; Израиль и соседние страны ощутили бы угрозу. Экономическое развитие страны повлекло бы развитие оборонительных структур Аравийского полуострова. Частные компании, специализирующиеся в этой сфере, также могли бы рассчитывать на щедрые контракты, а затем на обслуживание и сопровождение. Оборона потребовала бы инжиниринга и строительства аэропортов, ракетных баз, казарм и всей инфраструктуры, связанной с их обслуживанием.

Я отослал свои бумаги в запечатанном конверте внутриофисной почтой в адрес менеджера проекта Казначейства. Иногда я встречался с парой остальных членов нашей команды – вице-президентами MAIN и моими начальниками. Поскольку у нас не было официального наименования для этого проекта, который все еще находился в стадии изучения и не был передан в JECOR, мы ссылались на него – шепотом – как на SAMA. Вообще говоря, это означало Дело по Освоению Саудовских Денег (Saudi Arabian Money-laundering Affair), однако в этом была еще и игра слов – SAMA назывался также центробанк Королевства, Денежно-кредитное агентство Саудовской Аравии (Saudi Arabian Monetary Agency).

Иногда с нами встречались представители Казначейства. Я задавал не так много вопросов в ходе этих встреч. Главным образом, я описывал свою работу, отвечал на замечания и соглашался сделать что-либо дополнительное, о чем меня изредка просили. Вице-президенты и представители Казначейства особенно воодушевлялись моими соображениями о долгосрочном сервисе и сопровождении. Это натолкнуло одного из вице-президентов на характеристику королевства, которую мы потом часто повторяли: «корова, которую можно доить до самой пенсии». Что до меня, то передо мной всегда стоял образ козы, а не коровы.

Именно в течение этих встреч я пришел к пониманию того, что в проект вовлечены несколько наших конкурентов для решения аналогичных задач и все мы ожидаем прибыльных контрактов в результате наших усилий. Я полагал, что MAIN и остальные фирмы пошли на риск предварительной работы без предоплаты, об этом свидетельствовало то, что мои затраты рабочего времени относились на счет общих и административных расходов. Этот подход был типичен для начальных стадий работы над большинством проектов. В данном случае начальные инвестиции намного превысили норму, но вице-президенты казались убежденными в окупаемости проекта.

Несмотря на то, что мы знали о конкурентах, мы считали, что работы хватит всем. Я уже достаточно долго находился в этом бизнесе, чтобы знать, что вознаграждение напрямую зависит от объема принятой Казначеством работы, и консалтинговые фирмы, предложившие именно те подходы, которые будут воплощены, получат самые отборные контракты. Я считал своим долгом создавать беспроигрышные сценарии. Моя звезда уже высоко поднималась в MAIN и участие в SAMA гарантировало дальнейший восход, если нам суждено добиться успеха.

На наших встречах мы обсуждали также вероятность того, что SAMA и деятельность JECOR в целом создадут прецендент. Ведь это и впрямь было новым подходом к получению прибыльных контрактов в странах, который не нуждались в кредитах международных банков. Как примеры подобных стран на ум сразу приходили Иран и Ирак. Учитывая человеческую природу, мы подозревали, что лидеры этих стран захотят подражать Саудовской Аравии. Не оставалось ни малейших сомнений, что нефтяное эмбарго 1973 г., первоначально казавшееся столь ужасным, принесет еще много приятных сюрпризов инжиниринговому и строительному бизнесу и поможет дальнейшему прокладыванию дороги к глобальной империи.

Я работал на этой умозрительной стадии примерно восемь месяцев – хотя не более чем несколько дней подряд – изолированный в малом зале заседаний или у себя на квартире. Все мои подчиненные имели другие задания и могли прекрасно сами позаботиться о себе, хотя я и контролировал их время от времени. Постепенно тайна вокруг нашей работы рассеивалась. Все больше людей узнавало что Саудовская Аравия вовлекается в какую-то большую игру. Волнение нарастало, слухи расползались. Вице-президенты и представители Казначейства становились более открыты – потому, в частности, как я предполагаю, что и сами получали доступ к большей информации, поскольку прояснялось все больше деталей хитроумной схемы.

В соответствии с развивающимся планом, Вашингтон желал, чтобы Сауды гарантировали нефтяные поставки по ценам, остающимся в приемлемых для Соединенных Штатов и их союзников пределах. Если остальные страны, такие как Иран, Ирак, Индонезия или Венесуэла, начали бы угрожать эмбарго, Саудовская Аравия с ее обширными запасами нефти должна была бы восполнить потери. Сам факт того, что это возможно, в конечном счете, должен было удержать остальные страны от мысли от эмбарго. В обмен на подобные гарантии Вашингтон предлагал королевскому дому Саудов удивительно выгодную сделку: полную и недвусмысленную поддержку со стороны США, включая военную при необходимости, и тем самым гарантируя их длительное пребывание у власти в стране.

Это была сделка, от которой Саудам было невозможно отказаться, учитывая их географическое местоположение, слабость вооруженных сил, уязвимость перед соседяим наподобие Ирана, Сирии, Ирака или Израиля. Естественно, пользуясь этой слабостью, Вашингтон выдвигал еще одно условие – оно, кстати, полностью пересматривало роль ЭКов в мире и послужило образцом для наших действий, которые позднее мы попытались предпринять в некоторых странах, в особенности, в Ираке. Оглядываясь назад, мне трудно понять, как могла Саудовская Аравия принять это условие. Разумеется, остальной арабский мир, ОПЕК и другие исламские страны были потрясены, когда они узнали об этом и прочих условиях сделки, в ходе которой королевский дом сдавался требованиям Вашингтона.

Условие заключалось в том, что на нефтедоллары Саудовская Аравия должна была покупать ценные бумаги американского правительства, в свою очередь, проценты по этим бумагам должны были использоваться Казначейством на цели модернизации и вывода Саудовской Аравии из средневековья в современный промышленно развитый мир. Иными словами, процент за пользование деньгами нефтяного королевства должен был пойти на оплату работы американских компаний по воплощению моих идей (и идей наших конкурентов) по превращению Саудовской Аравии в современную индустриальную страну. Наше Казначейство должно было нанимать нас на саудовские деньги для проектирования и строительства объектов инфраструктуры и даже целых городов повсюду на Аравийском полуострове.

Ходя саудиты оставляли за собой право определения общй направленности проекта, реальность состояла в том, что элитный корпус иностранцев (неверных в глазах мусульман) будет определять будущее политики и экономики Аравийского полуострова. И это должно было случиться в королевстве, основанном на консервативнейших принципах ваххабизма и следовавшем этим принципам на протяжении столетий. Это должно было стать огромным незамолимым грехом с их стороны, и все же в этих обстоятельствах, в условиях политического и военного давления, организованного Вашингтоном, я подозревал, что Сауды понимают – выбор у них невелик.

С нашей точки зрения, выгоды казались безграничными. Это была сладостная сделка, потенциально создающая невообразимые перспективы. И что делало ее еще слаще, нам не надо было получать одобрение Конгресса – процесс, который ненавидят все корпорации, особенно подобные «Bechtel» и MAIN, которые не любят раскрывать свои бухгалтерские книги и открывать свои тайны. Томас Липпман, адъюнкт в Институте Ближнего Востока и бывший журналист, красноречиво суммирует все преимущества этой сделки:

«Саудиты, купаясь в деньгах, ссужали бы сотни миллионов долларов Казначейству, которое пользовалось бы ими вплоть до момента выплат поставщикам и подрядчикам. Эта система гарантировала бы работу этих денег на американскую экономику… Она также гарантировала, что менеджеры комиссии с согласия саудитов могли предпринимать что угодно, не отчитываясь перед Конгрессом».

Определение параметров этого исторического соглашения заняло меньше времени, чем можно было бы себе представить. Теперь надо было найти способ его воплощения. Для приведения процесса в движение в Саудовскую Аравию отправился кто-то на самом высоком правительственном уровне с конфиденциальнейшей миссие й. Я никогда не знал этого наверняка, но полагаю, что это был Генри Киссинджер.

Кто бы ни был этим посланником, первое, что он должен был сделать, это напомнить королевской фамилии о случившемся с Моссадеком в Иране, попытавшимся пренебречь британскими нефтяными интересами. Затем он должен был сделать очень привлекательное предложение, от которого Саудам было бы сложно отказаться, учитывая при этом, что выбор у них, на самом деле, невелик. Я уверен, что у них создали впечатление, что альтернатив всего две – принять наше предложение и воспользоваться нашей поддержкой или пойти путем Моссадека. Когда посланник вернулся в Вашингтон, он привез согласие Саудов подчиниться.

Правда, было одно небольшое препятствие. Мы должны были убедить всех ключевых игроков в саудовском правительстве, хотя, как нам и сказали, это было чисто семейное дело. Хотя Саудовская Аравия не была демократией, сам королевский дом нуждался в определенном согласии.

В 1975 г. меня бросили на одного из таких ключевых игроков. Я всегда называл его про себя принцем У. – принцем Уэльским – хотя и не думал, что он и в самом деле наследный принц. Моей задачей было убедить его, что SAMA принесет пользу его стране и ему лично.

Это было не так-то легко, как показалось поначалу. Принц У. полагал себя добрым ваххабитом и не собирался безучастно наблюдать, как как страна скатывается к западному меркантилизму. Он также считал, что постиг все коварство наших предложений. У нас, по его словам, были те же цели, что и у крестоносцев тысячу лет назад: христианизация арабского мира. Частично, разумеется, он был прав. С моей точки зрения различие между нами и крестоносцами и впрямь было не особенно велико. Средневековые европейские католики утверждали, что их цель спасение мусульман от чистилища и ада, мы утверждали, что хотим модернизировать саудовское общество. По правде говоря, думаю, что и крестоносцы, и корпоратократия заботились лишь о строительстве империи.

Несмотря на религиозные убеждения, принц У имел одну слабость – к красивым блондинкам. Это звучит смешно на фоне утвердившегося стереотипа, но я должен сказать, что принц У. был единственным среди знакомых мне Саудов, которому эта слабость была присуща, или по крайней мере, единственным, кто позволил мне о ней узнать. И все же это сыграло свою роль в продвижении исторической сделки и это демнстрирует, насколько далеко я пошел ради успеха своей миссии.


Глава 16. Сутенерство и финансирование Осамы бен Ладена

С самого начала принц У. дал мне понять, что желал бы наслаждаться обществом привлекательной женщины во время своих визитов в Бостон, и в ее функции должно было бы входить нечто большее, чем простой эскорт. Однако он совершенно не желал иметь дело с профессионалкой, опасаясь ее встречи с кем-либо из своей семьи на улице или на приеме. Мои встречи с принцем У. были конфиденциальными, что облегчало мою задачу по выполнению его пожеланий.

Салли была очаровательной голубоглазой блондинкой из Бостона. Ее супруг, пилот «United Airlines», большой ходок на сторону как на работе, так и вне ее, не делал особого секрета из своей неверности. Салли относилась к шалостям мужа свысока. Ее устраивала его зарплата, шикарная квартира в Бостоне и прочие преимущества супруги пилота. Десятком лет раньше она была хиппи, привыкшей к промискуитету, и ей показалась привлекательной идея дополнительного тайного дохода. Она согласилась дать принцу У. шанс при условии того, что будущее их отношений целиком и полностью зависело от его поведения и отношения к ней.

На мое счастье, они понравилсь друг другу.

Отношения принца У. и Салли, ставшие частью SAMA, создали для меня определенные проблемы. MAIN строго запрещал своим сотрудникам заниматься чем-либо противозаконным. А с точки зрения закона, я занимался сутенерством – занятием, запрещенным в Массачусетсе – и поэтому главной проблемой была оплата услуг Салли. К счастью, бухгалтерский отдел наделил меня большими привилегиями по части расходов. Я был щедр на чаевые, и смог убедить официантов некоторых ресторанов обеспечить меня чистыми бланками счетов, ведь это была эра, когда счета выписывались людьми, а е компьютерами.

Со временем принц У. осмелел. Как-то он пожелал, чтобы я уговорил Салли приехать и пожить в его особняке в Саудовской Аравии. Это не было чем-то из ряда вон выходящим в те дни, торговля женщинами активно процветала в те дни между некоторыми европейскими странами и Ближним Востоком. Эти женщины заключали контракт на определенный срок, и когда он истекал, они возвращались домой с весьма ощутимым счетом в банке. Роберт Баер, оперативник ЦРУ с двадцатилетним стажем и специалист по Ближнему Востоку, так описывал это: «В начале 1970-х гг., когда начался потоп из нефтедолларов, один предприимчивый ливанец начал заниматься контрабандой девиц для принцев… Поскольку никто в королевском семействе даже не подумывал экономить средства, ливанец стал невероятно богат».

Я был знаком с подобной ситуацией и даже знал людей, которые могли устроить такие контракты. Однако налицо было два препятствия: Салли и оплата. Я был уверен, что Салли не покинет Бостон ради особняка в пустыне на Ближнем Востоке. Очевидно было также, что никакая стопка чистых бланков счетов из ресторанов не покроет эти расходы.

Принц У. позаботился насчет последнего – он сообщил мне, что намерен платить своей любовнице напрямую, а мне остается только все устроить. И совсем большое облегчение ожидало меня, когда он сообщил, что Салли в Саудовской Аравии вполне может отличаться от той Салли, которая составляла ему компанию в Соединенных Штатах. Я позвонил нескольким своим друзьям, которые имели контакты с ливанцами в Лондоне и Амстердаме. Через пару недель сменщица Салли подписала контракт.

Принц У. был сложным человеком. Салли вполне удовлетворила его плотские потребности, и мне удалось завоевать его определенное доверие. Однако это ни в коем случае не убедило его в том, что SAMA является стратегией, которую он мог бы рекомендовать для страны. Мне предстояла весьма нелегкая работа. Я потратил много часов, показывая ему статистику и помогая анализировать ситуацию и методы, которые мы применяли для других стран, включая эконометрические модели, которые я делал для Клодин, изучая Кувейт перед поездкой в Индонезию. В конечном счете, он смягчился.

Я незнаком с деталями того, что происходило у моих коллег ЭКов с другими главными саудовскими принцами. Все, что я знаю, это то, что пакет наших предложений был полностью одобрен королевской семьей Саудов. MAIN была вознаграждена за свое участие одним из первых самых прибыльных контрактов, выполняемых под руководством Казначейства США. Нам доверили полное обследование дезорганизованной и устаревшей энергосистемы страны и проектирование новой, полностью соответствовашей американским стандартам.

Мне предстояло, как обычно, выехать в составе первой же команды и заняться прогнозами экономического роста и нагрузки энергосистемы для каждого региона страны. Еще трое моих подчиненных, имевших опыт международной работы, должны были приехать в Эр-Рияд, когда наш юридический департамент предписал нам в соответствии с контрактом завести на месте полностью оборудованный офис и начать работу в течение ближайших нескольких недель. На этот пункт, правда, не обращали внимание более месяца. Наше соглашение с Казначейством предусматривало также, что все оборудование должно было быть произведено в США или Саудовской Аравии. Поскольку Саудовская Аравия ничего подобного не производила за неимением производства, нам приходилось все отправлять из Штатов. К нашему огорчению, мы обнаружили, что своего захода в порты Саудовской Аравии ждет огромная очередь танкеров и прочих кораблей. Ожидание груза могло затянуться на много месяцев.

MAIN не собиралась терять драгоценный контракт из-за нескольких меблированных комнат офиса. На совещании всех заинтересованных лиц и партнеров мы устроили настоящий мозговой штурм, продлившийся несколько часов. Решением, на котором мы остановились, был чартерный рейс в Саудовскую Аравию «Боинга-747», забитый товарами со складов в Бостоне. Иногда я думаю, как это выглядело бы со стороны, если бы этот самолет принадлежал «United Airlines» и управлял им незадачливый пилот, жена которого так много сделала для приведения в чувство королевского дома Саудов.

* * *

Сделка между Соединенными Штатами и Саудовской Аравией преобразила королевство чуть ли не в одну ночь. Коз заменили две сотни желтых современнейших американских мусоровозов, поставленных по двухсотмиллионному контракту с «Waste Management, Inc.». Аналогичным образом был модернизирован каждый сектор экономики Саудовской Аравии, от сельского хозяйства и электроэнергетики до образования и телекоммуникаций. Как написал Томас Липпман в 2003 г.:

Американцы изменили обширный суровый пейзаж с палатками кочевников и грязными хижинами фермеров по собственному образцу: со «Starbucks» на углу и пандусами для инвалидных колясок в общественных зданиях. Саудовская Аравия сегодня – это страна скоростных автострад, компьютеров, кондиционированных моллов, заполненных шикарными магазинами, как в американских предместьях, элегантных отелей, фастфудов, спутникового телевидения, современных больниц, многоэтажных офисных зданий и луна-парков с каруселями.

Планы, которые мы разрабатывали в 1974 г., установили стандарты будущих переговоров с богатыми нефтью странами. В некотором смысле, SAMA/JECOR были следующим этапом после того, что сделал Кермит в Иране. В политико-экономический арсенал солдат новой империи вошло оружие совершенно нового инновационного характера.

Дело по Освоению Саудовских денег и Объединенная комиссия также породили новые прецеденты в международной юридической практике. Это стало очевидным в случае с Иди Амином. Когда печально известный угандийский диктатор удалился в изгнание в 1979 г., ему предоставили политическое убежище в Саудовской Аравии. Хотя все считали его кровавым деспотом, ответственным за смерть нескольких сот тысяч человек, он ушел на покой в Саудовской Аравии в роскоши, с автомобилями и прислугой обеспеченными королевским домом Саудов. Соединенные Штаты робко возражали, но не стали настаивать на своих возражениях из опасений разрыва договоренностей с Саудами. Амин коротал свое время на рыбной ловле и в прогулках по пляжу. В 2003 г. он умер в Джидде от почечной недостаточности в возрасте восьмидесяти лет.

Более тонкой и намного более разрушительной была роль, которую Саудовской Аравии позволили играть в финансировании международного терроризма. Соединенные Штаты не делали никакой тайны из того, что желали бы, чтобы дом Саудов финансировал войну Осамы бен Ладена в Афганистане против Советского Союза в 1980-х гг., и соместно Эр-Рияд с Вашингтоном вложили примерно 3.5 млрд долларов в поддержку моджахедов. Однако американско-саудовское партнерство пошло намного дальше.

В конце 2003 г. «U.S. News amp; World Report» представил исчерпывающее исследование «Саудовский след» (The Saudi Connection). Журналисты просмотрели тысячи страниц судебных записей, разведывательных отчетов американских и иностранных спецслужб и других документов, взяли интервью у множества правительственных чиновников и экспертов по терроризму и Ближнему Востоку. В нем заключалось:

Свидетельства бесспорны: Саудовская Аравия, давний союзник Америки и крупнейший производитель нефти, стала, некоторым образом, как выразился старший чиновник Казначейства США, «эпицентром» финансирования террористов…

Начиная с конца 1980-хх гг. – после иранской революции и советской войны в Афганистане – квазиофициальные благотворительные фонды Саудовской Аравии стали главным источником финансирования для быстро растущего движения джихада. Их деньги направлялись примерно в 20 стран для создания военизированных лагерей обучения, закупки оружия и вербовки новых членов…

Саудиты щедро поощряли чиновников США смотреть в другую сторону, как рассказывают ветераны разведки. Миллиарды долларов в контрактах, грантах и зарплатах разошлись по карманам большого количества ныне отставных американских должностных лиц, которые вели дела с Саудами: послов, резидентов ЦРУ и даже простых референтов…

Электронные перехваты разговоров уличали членов королевской семьи в поддержке Аль-Каеды и других террористических организаций.

После атак 2001 г. на Всемирный Торговый центр и Пентагон на свет появляется все больше свидетельств тайных отношений между Вашингтоном и Эр-Риядом. В октябре 2003 г. журнал «Vanity Fair» в статье «Спасая Саудов» обнародует информацию, ранее никогда не публиковавшуюся. История об отношениях между семейством Буша, домом Саудов и семейством бен Ладенов совсем не удивила меня. Я знал, что эти отношения восходят к SAMA, начавшемуся в 1974 г. и Джорджу Бушу, американскому послу в ООН с 1971 по 1973 гг. и директору ЦРУ с 1976 по 1977 гг… Единственное, что меня удивило, так это утечка информации в печать. «Vanity Fair» заключает:

Семья Бушей и дом Саудов, две самые могущественные династии в мире, имели тесные личные, деловые и политические связи на протяжении более чем 20 лет…

В частном секторе Сауды поддержали «Harken Energy», нефтяную компанию, в которую инвестировал Дж. Буш. Не так давно бывший президент Дж. Буш и его давний союзник бывший госсекретарь Дж.

Бейкер появились у Саудов в качестве фандрайзеров «Carlyle Group», пожалуй, самой крупной фирмой по управлению частными инвестициями в мире. И сегодня бывший президент Буш продолжает оставаться главным советником фирмы, в число инвесторов которой входит саудит, обвиняемый в поддержке терроризма.

Сразу после 11 сентября богатые саудиты, включая членов семьи бен Ладена, покинули США на частных реактивных самолетах. Никому не позволили прояснить ситуацию с рейсами и опросить пассажиров. Может быть, длительные связи семьи Буша с Саудами помогли этого избежать?


Вернуться к началу материала…


Перейти к Части-3


(Visited 257 times, 1 visits today)

Один комментарий к “Исповедь экономического убийцы. Часть II: 1971-1975.

Оставить комментарий

Перейти к верхней панели