ФЕЛИКС ДЗЕРЖИНСКИЙ — РЫЦАРЬ РЕВОЛЮЦИИ!


Знайте Советские люди, что вы потомки воинов бесстрашных!
Знайте, Советские люди, что кровь в вас течет великих героев,
Отдавших за Родину жизни, не помыслив о благах!
Знайте и чтите Советские люди подвиги дедов, отцов!


Феликс Дзержинский


Из автобиографии:

  • Я, родился 11 сентября 1877 года. Учился в гимназии в г. Вильно.
  • В 1895 году вступаю в литовскую социал-демократию…
  • Из гимназии выхожу сам добровольно в 1896 году, считая, что за верой должны следовать дела и надо быть ближе к массе…
  • Мне удалось стать агитатором и проникать в совершенно нетронутые массы – на вечеринки, в кабаки, там, где собирались рабочие. В начале 1897 года меня партия послала как агитатора и организатора в Ковно – промышленный город…
  • Здесь пришлось войти в самую гущу фабричных масс и столкнуться с неслыханной нищетой и эксплуатацией, особенно женского труда. Тогда я на практике научился организовывать стачку.
  • Во второй половине того же года меня арестовывают…
  • В 1898 году меня высылают на 3 года в Вятскую губернию…
  • В 1899 году на лодке бегу оттуда, так как тоска слишком замучила. Возвращаюсь в Вильно. Застаю литовскую социал-демократию ведущей переговоры с ППС об объединении (ППС – мелкобуржуазная националистическая Польская социалистическая партия – А.В.). Я был самым резким врагом национализма и считал величайшим грехом, что в 1898 году, когда я сидел в тюрьме, литовская социал-демократия не вошла в единую Российскую социал-демократическую рабочую партию, о чем и писал из тюрьмы к тогдашнему руководителю литовской социал-демократии д-ру Домашевичу. Когда я приехал в Вильно, старые товарищи были уже в ссылке – руководила студенческая молодежь. Меня к рабочим не пустили, а поспешили сплавить за границу в Варшаву…
  • В Варшаве социал-демократическая партия была разгромлена. Мне удалось завязать с рабочими связь и скоро восстановить нашу организацию, отколов от ППС сначала сапожников, затем целые группы столяров, металлистов, кожевников, булочников. Началась отчаянная драка с ППС, кончавшаяся неизменно нашим успехом, хотя у нас не было ни средств, ни литературы, ни интеллигенции. Прозвали рабочие меня тогда Астрономом и Франком.
  • В феврале 1900 года на собрании меня уже арестовали и держали сперва в X павильоне Варшавской цитадели, затем в Седлецкой тюрьме.
  • В 1902 году выслали на пять лет в Восточную Сибирь. По дороге в Вилюйск летом того же года бежал на лодке из Верхоленска вместе с эсером Сладкопевцевым.
  • Поселяюсь в Кракове для работы по связи и содействию партии из-за кордона. С того времени меня называют Юзефом.
  • До января 1905 года езжу от времени до времени для подпольной работы в русскую Польшу.
  • В июле арестовывают на собрании за городом, освобождает октябрьская амнистия (после царского манифеста 17 октября 1905 года – А.В.) В 1906 году делегируют меня на Объединительный съезд в Стокгольм. Вхожу в ЦК РСДРП в качестве представителя от Социал-демократии Польши и Литвы. В августе – октябре работаю в Петербурге. В конце 1906 года арестовывают в Варшаве и в июне 1907 года освобождают под залог.
  • Затем снова арестовывают в апреле 1908 года. Судят по старому и новому делу два раза, оба раза дают поселение и в конце 1909 года высылают в Сибирь – в Тасеево. Пробыв там семь дней, бегу и через Варшаву еду за границу. Поселяюсь снова в Кракове, наезжая в русскую Польшу.
  • В 1912 году переезжаю в Варшаву. 1 сентября меня арестовывают, судят за побег с поселения и присуждают к 3 годам каторги. В 1914 году, после начала войны, вывозят в Орёл, где и отбыл каторгу; пересылают в Москву, где судят в 1916 году за партийную работу периода 1910–1912 годов и прибавляют еще 6 лет каторги. Освободила меня Февральская революция из Московского централа. До августа работаю в Москве, в августе делегирует Москва на партсъезд, который выбирает меня в ЦК. Остаюсь для работы в Петрограде.
  • В Октябрьской революции принимаю участие как член Военно-революционного комитета, затем, после его роспуска, мне поручают сорганизовать орган борьбы с контрреволюцией – ВЧК (7/ХН 1917 г.), Председателем которого меня назначают.
  • Меня назначают Народным комиссаром внутренних дел, а затем, 14 апреля 1921 года, – и путей сообщения.

Ф. Дзержинский. Автобиография. 1921 г.


Дзержинский






ИЗ ПИСЕМ К РОДНЫМ (1998-1902)

«За свою короткую жизнь я впитал столько различных впечатлений, что любой старик мог бы этим похвастаться. И действительно, кто так живет, как я, тот долго жить не может. Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я не умею отдать лишь половину души. Я могу отдать всю душу или не дам ничего. Я выпил из чаши жизни не только всю горечь, но и всю сладость, и если кто-либо мне скажет: посмотри на свои морщины на лбу, на свой истощенный организм, на свою теперешнюю жизнь, посмотри и пойми, что жизнь тебя изломала, то я ему отвечу: не жизнь меня, а я жизнь поломал, не она взяла все из меня, а я брал все от нее полной грудью и душой! Да! Ибо люди создали себе богатства, и эти богатства, эти мертвые предметы, созданные ими, приковали к себе своих творцов, так что люди живут для богатства, а не богатство существует для людей! Я возненавидел богатство, так как полюбил людей, так как я вижу и чувствую всеми струнами своей души, что сегодня… люди поклоняются золотому тельцу, который превратил человеческие души в скотские и изгнал из сердец людей любовь. Помни, что в душе таких людей, как я, есть святая искра… которая дает счастье даже на костре».

(Из письма сестре Альдоне Эдмундовне Булгак. Седлецкая тюрьма, 8 октября 1901 года)


«Я всей душой стремлюсь к тому, чтобы не было на свете несправедливости, преступления, пьянства, разврата, излишеств, чрезмерной роскоши, публичных домов, в которых люди продают свое тело или душу или и то и другое вместе; чтобы не было угнетения, братоубийственных войн, национальной вражды… Я хотел бы обнять своей любовью все человечество, согреть его и очистить от грязи современной жизни…»

(Из письма А.Э. и Г.А. Булгак. Седлецкая тюрьма, начало ноября 1901 года)


С конца 1906 года, после четвертого ареста, Феликс Эдмундович находился в варшавской следственной тюрьме «Павиак». В апреле 1908 года он был арестован в пятый раз и заключен в X павильон Варшавской цитадели, где он и написал свой тюремный дневник. Приговоренный к вечному поселению в Сибирь, Феликс Эдмундович был сослан в село Тасеевку Енисейской губернии, откуда спустя семь дней после прибытия бежал в конце 1909 года.


ИЗ ДНЕВНИКА ЗАКЛЮЧЕННОГО (1908-1909)


Феликс Дзержинский заключеный


30 апреля 1908 г.

Где выход из ада теперешней жизни, в которой господствует волчий закон эксплуатации, гнета, насилия? Выход – в идее жизни, базирующейся на гармонии, жизни полной, охватывающей все общество, все человечество; выход – в идее социализма, идее солидарности трудящихся. Эта идея уже близится к осуществлению, народ с открытым сердцем готов ее принять. Время для этого уже настало. Нужно объединить ряды проповедников этой идеи и высоко нести знамя, чтобы народ его увидел и пошел за ним. И это в настоящее время насущнейшая из задач социал-демократии, задач той горсточки, которая уцелеет.

Социализм должен перестать быть только научным предвидением будущего. Он должен стать факелом, зажигающим в сердцах людей непреодолимую веру и энергию…

Небольшая, но идейно сильная горсть людей объединит вокруг себя массы, даст им именно то, чего им недостает, что оживит их, вселит в них новую надежду, что рассеет эту страшную атмосферу недоверия и жажду кровавой мести, которая обращается против самого же народа.

Правительство убийц не наладит порядка, не повернет жизнь в старое русло. Не пропадет даром пролитая кровь ни в чем не повинных людей, голод и страдания народных масс, плач детей и отчаяние матерей – жертвы, какие должен нести народ, чтобы преодолеть врага и чтобы победить.


14 мая

Коридор смертников не пустует. Несколько минут тому назад, во время прогулки, я увидел в окне камеры № 50 бледного молодого мужчину, кажется рабочего. Форточки в окне этой камеры закрыты. Несколько раз он подходил к окну и прислонялся к граненым стеклам, сквозь которые, кроме расплывчатого туманного света и теней, ничего не видно. Только два верхних стекла – прозрачные, открывающиеся. Сквозь эти стекла можно увидеть небо, затемненное густой проволочной сеткой, настолько густой, что спички не проткнешь. 

…Заключенный в камере № 50 сидит один, у него даже нет соседей, эта камера совершенно изолирована, и живущий в ней не может развлечься даже перестукиванием. Он лишен возможности на чем-нибудь остановить взор, чтобы утихомирить клокочущую в нем бурю. Грязный каменный пол; грязная дверь; выкрашенный в желтый цвет стол и оконная рама; серые, запыленные, в синих и белых пятнах стены; потолок, как крышка гроба; предательский «глазок» в двери и мертвый рассеянный серебристый свет дневной жизни. А там, за дверью, по коридору приближается крадучись жандарм, поднимает крышку «глазка», смотрит, наблюдает, чтобы жертва не ускользнула и сама не покончила с собой.


5 июня

Кто живет, тот должен умереть, а кто умел так любить жизнь, сумеет и умереть, не отравляя отчаянием своих последних минут. И если бы нашелся кто-нибудь, кто описал бы весь ужас жизни этого мертвого дома, борьбы, падений и подъема духа тех, кто замурован здесь, чтобы подвергнуться казни, кто воспроизвел бы то, что творится в душе находящихся в заключении героев, а равно и подлых и обыкновенных людишек, что творится в душе приговоренных, которых ведут к месту казни, – тогда жизнь этого дома и его обитателей стала бы величайшим оружием и ярко светящим факелом в дальнейшей борьбе.

И поэтому необходимо собирать и сообщать людям не простую хронику приговоренных и жертв, а давать картину их жизни, душевного состояния, благородных порывов и подлой низости, великих страданий и радости, несмотря на мучения; воссоздать правду, всю правду, заразительную, когда она прекрасна и могущественна, вызывающую презрение и отвращение к жертве, когда она сломлена и опустилась до подлости. Это под силу только тому, кто сам много страдал и много любил; только он может раскрыть этот трепет и борьбу души, а не те, кто пишет у нас некрологи.


31 декабря

Сегодня – последний день 1908 г. Пятый раз я встречаю в тюрьме Новый год (1898, 1901, 1902, 1907); первый раз – 11 лет тому назад. В тюрьме я созрел в муках одиночества, в муках тоски по миру и по жизни. И, несмотря на это, в душе никогда не зарождалось сомнения в правоте нашего дела. И теперь, когда, быть может, на долгие годы все надежды похоронены в потоках крови, когда они распяты на виселичных столбах, когда много тысяч борцов за свободу томится в темницах или брошено в снежные тундры Сибири, – я горжусь. Я вижу огромные массы, уже приведенные в движение, расшатывающие старый строй, – массы, в среде которых подготавливаются новые силы для новой борьбы.

Я горд тем, что я с ними, что я их вижу, чувствую, понимаю и что я сам многое выстрадал вместе с ними. Здесь, в тюрьме, часто бывает тяжело, по временам даже страшно… И, тем не менее, если бы мне предстояло начать жизнь сызнова, я начал бы так, как начал. И не по долгу, не по обязанности. Это для меня – органическая необходимость.

Тюрьма сделала только то, что наше дело стало для меня чем-то ощутимым, реальным, как для матери ребенок, вскормленный ее плотью и кровью. Тюрьма лишила меня очень многого: не только обычных условий жизни, без которых человек становится самым несчастным из несчастных, но и самой способности пользоваться этими условиями, лишила способности к плодотворному умственному труду… Столько лет тюрьмы, в большинстве случаев в одиночном заключении, не могли пройти бесследно. Но когда я в своем сознании, в своей душе взвешиваю, что тюрьма у меня отняла и что она мне дала, – то хотя я и не могу сказать, что объективно перевесило бы в глазах постороннего наблюдателя, но я не проклинаю ни своей судьбы, ни многих лет тюрьмы, так как знаю, что это нужно для того, чтобы разрушить другую огромную тюрьму, которая находится за стенами этого ужасного павильона. Это не праздное умствование, не холодный расчет, а результат непреодолимого стремления к свободе, к полной жизни. Там теперь товарищи и друзья пьют за наше здоровье, а я здесь один в камере думаю о них: пусть живут, пусть куют оружие и будут достойны того дела, за которое ведется борьба.


18 февраля

На месте казни установлены постоянные, а не временные виселицы.
Обреченных ведут уже отсюда со связанными ремнем руками. Вешают одновременно до трех приговоренных. Когда их больше, вешают троих, остальные тут же ожидают своей очереди и смотрят на казнь товарищей.

Уже больше 11 час. вечера. Под нами в камере, обыкновенно тихой, в камере смертников, слышны громкие разговоры; слов не слышно, к нам проникают лишь отрывочные звуки; за стенкой, на лecтницe, необыкновенное движение, какое бывает в дни казней. Двери канцелярии скрипят, то и дело кто-нибудь заходит к приговоренным.

Их уже взяли. Под окном прошли солдаты… Повели на место казни двоих осужденных.


6 мая

Прошел день 1 Мая. Празднования в этом году не было. А у нас ночью с 1-го на 2-е кого-то повесили. Была чудесная лунная ночь, я долго не мог уснуть. Мы не знали, что недавно был суд и что предстоит казнь. Вдруг в час ночи началось движение на лестнице, ведущей в канцелярию, какое обыкновенно бывает в ночь казни. Пришли жандармы, кто-то из начальства, ксендз; потом за окном прошел отряд солдат, четко отбивая шаг. Все, как обыкновенно. Оказалось, что повесили рабочего-портного по имени Арнольд. Так прошло у нас 1 Мая.


11 июля

Во время казни ведется теперь подробный протокол, как вел себя обреченный, записываются его слова, отмечаются стоны и предсмертное хрипение. Делается это с «научной» целью.


16 июля

Рогов оставил следующее письмо:

«Дорогие товарищи! Я осужден за дела, в которых я не принимал ни малейшего участия. Но какое до этого дело правительству палачей и вешателей? Случилось то, что уже повторялось не раз, то, что встречается на каждом шагу в государственной жизни современной России. Преступление, преступление и преступление. А жертвой этих преступлений является пролетариат, и самые сознательные его сыны. Настоящий момент – момент застоя в нашем движении, и в этот момент я хочу сказать вам несколько слов со своей теперешней трибуны – из камеры смертников: за работу, товарищи! Пора! Давно пора! Пусть совершаемые теперь преступления побудят вас усилить борьбу, которая не может прекратиться. С этой верой я сойду в братскую могилу у крепостного вала. С горячей верой в наше будущее, с верой в нашу победу, с возгласом: «Да здравствует революция! Да здравствует социализм!» Прощайте все, все!»

Убили невиновного. Фактически Козелкин совершил обычное для него убийство.


20 июля

Прощальное письмо Пекарского, казненного 4 июля: «Тяжело расставаться с жизнью, когда чувствуешь, что есть еще силы, чтобы служить делу, но если я на лотерее жизни уже вынул такой билет, – я согласен, ведь столько людей погибло ради нашего дела в этой борьбе. Никаких претензий ни за что и ни к кому я не имею. Пойду с верой, что когда-нибудь в нашей страда станет светлее, и тогда дух мой будет витать в обрадованных сердцах наших братьев. Прощайте все. Искренне желаю вам успеха в борьбе, победы. Будьте счастливы».


23 июля

Хочу привести отрывки из последних писем Монтвилла (Мирецкого), приговоренного 5 октября к смертной казни за нападение у станции Лапы и повешенного в ночь с 8-го на 9-е. «Вам это может показаться странным, но я утверждаю, что если бы меня даже повесили, то, хотя в настоящее время всякая казнь вызывает отвращение, все-таки петля, накинутая на мою шею, имела бы свое очень большое положительное значение. В том, что я пишу, нет ни капли самомнения. Я смотрю на это так объективно, как будто бы речь шла не обо мне, а о каком-то третьем лице. В нашем обществе есть много людей, которые говорят, что члены боевого отдела толкают других под пули и на виселицу, а сами прячутся за чужие спины и живут как магнаты-расточители. Этим доводом пользуется охранка, когда убеждает арестованных сделаться предателями. Меня русское правительство признало членом боевого отдела; повесив меня, охранники не могли бы уже так говорить… Прилагаемый крестик посылаю Вам не на память, а как дорогую вещь, которую может иметь даже каторжник и которую он легко может обратить в деньги. Поэтому он Вам может пригодиться – мне он уже не нужен. Прощайте».


8 августа

Три месяца тому назад (8 мая) Судебной палатой мне вынесен приговор в окончательной форме. 9 июня приговор отправлен к царю на утверждение, и только на днях он прислан обратно из Петербурга. Во всяком случае я уже скоро распрощаюсь с X павильоном. 16 месяцев я провел здесь, и теперь мне кажется странным, что я должен уехать отсюда, или, вернее, что меня увезут отсюда – из этого ужасного и печального дома. Сибирь, куда меня сошлют, представляется мне страной свободы, сказочным сном, желанной мечтой.

Наряду с этим во мне рождается тревога. Я уйду, а эта ужасная жизнь здесь будет продолжаться по-прежнему. Странно это и непонятно. Не ужасы этого мрачного дома приковывают к нему, а чувство по отношению к товарищам, друзьям, незнакомым соседям – чужим и все же близким. Здесь мы почувствовали и осознали, как необходим человек человеку, чем является человек для человека. Думается мне, что отношения между людьми сложны, что чувство, вопреки тому, что оно является врожденной потребностью человека, стало привилегией только избранных. И если мы здесь тоскуем по цветам, то здесь же мы научились любить людей, как любим цветы. Именно здесь, где нет отчаянной борьбы за кусок хлеба, здесь, где всплывает на поверхность то, что там по необходимости было скрыто в глубине человеческой души. И поэтому мы любим это место нашей казни, ибо здесь мы уяснили себе, что борьба, которая нас сюда привела, является также борьбой и за наше личное счастье, за освобождение от навязанного нам насилия, от тяготеющих над нами цепей!


Феликс Дзержинский Ленин картина


ИЗ ПИСЕМ К РОДНЫМ (1910–1926)


Феликс Дзержинский1


Дорогая моя Зося!
Лишь бы ты была сильна и все перенесла. Неоднократно, когда я думаю о тебе, о ребенке, несмотря на всё и вопреки всему (ребенок должен был родиться в тюрьме – А.В.] меня охватывает какая-то удивительная радость…
И в душе что-то говорит мне, что наше солнце еще не зашло.
Обнимаю тебя крепко. Твой Феликс

(Письмо, пересланное нелегальным путем, адресовано жене Феликса Эдмундовича – Софье Сигизмундовне Дзержинской, которая находилась в X павильоне Варшавской цитадели. Краков, 31 марта 1911 года)


Альдонусь, дорогая моя! Моя жена Зося пошла по моим следам – и попалась. Теперь уж год прошел, как она в тюрьме. В июне она родила там дитя – Ясика. Трудно описать, что она там должна была перенести. Теперь был суд, и ей дали ссылку на вечное поселение в Сибири. До сих пор ребенок был с ней, так как кормила сама, но взять его с собой она не сможет, ибо малышка не выдержал бы такого пути. Я еще не знаю Ясика, даже по фотографии, однако так его люблю и так он мне дорог. А Зося – такая сильная и устоит во всех трудностях… [С. С. Дзержинская благополучно бежала из села Орлинги Иркутской губернии и перебралась через границу в Краков. Не доезжая границы, она узнала о новом аресте Ф.Э. Дзержинского]

(А.Э. Булгак, Краков, 15 ноября 1911 года)


В шестой раз Ф.Э. Дзержинский был арестован и опять заключен в X павильон Варшавской цитадели 1 сентября 1912 года. С этого времени и до свержения самодержавия Феликсу Эдмундовичу не удалось вырваться из цепей царизма.

Я жду с нетерпением фотокарточку Ясика. Пришли мне также его прежние фотографии. Я так мечтаю получать о нем самые подробные сведения и так хотел бы его видеть, но боюсь, что он испугается; и я не мог бы смотреть на нашу крошку через решетку – не быть вправе взять его на руки и приласкать. Нет, я не могу, лучше совсем не видеть, разве лишь если бы разрешили без решеток.

(С.С. Дзержинской. X павильон Варшавской цитадели, 11 февраля 1913 года)


Надо обладать внутренним сознанием необходимости идти на смерть ради жизни, идти в тюрьму ради свободы и обладать силой пережить с открытыми глазами весь ад жизни, чувствуя в своей душе взятый из этой жизни великий, возвышенный гимн красоты, правды и счастья. <…> C каждым годом искалеченность рабочего становится меньше, а искалеченность интеллигента – больше… Момент победы близится. Да и теперь искалеченность рабочего, по своему характеру, совершенно другая. Это искалеченность, навязанная ему гнетом и насилием, а следовательно, такая, с которой он борется. А искалеченность интеллигента самому интеллигенту кажется его превосходством над другими, – и она неизлечима.

(С.С. Дзержинской — письмо было отправлено нелегальным путем. X павильон Варшавской цитадели, 11 июня 1914 года)


В связи с началом Первой мировой войны все политические заключенные из Варшавы и других городов Польши были переведены в Россию. Ф.Э. Дзержинский, приговоренный к трём годам каторги, был направлен в Орловский каторжный централ.

В апреле 1916 года его перевезли в Москву, где 4 мая 1916 года Московская судебная палата приговорила его к шести годам каторги. Он отбывал каторгу в Московской пересыльной тюрьме Бутырки, откуда его и освободила Февральская революция 1917 года.

Я ни о чем не жалею, кроме чужой муки: желая жить сам в правде, я должен был причинять боль любимым. Такова жизнь – без показной сентиментальности, без уныния – богатая и глубокая. А в жизни общественной? Я весь сросся не только со своими мыслями, но с массами, и вместе с ними я должен пережить всю борьбу, муки и надежды. Я не жил никогда с закрытыми глазами, устремленными только в свою мысль. Я никогда не был идеалистом. Я познавал сердца человеческие, и мне казалось, что я чувствую каждый удар этих сердец… Я жил, чтобы до конца выполнить свое назначение и быть собой. А теперь ты знаешь условия моей жизни: уже четыре года пройдет через несколько дней, как я вынужден жить без жизни. Я думаю, чувствую, но эти мысли и чувства мертвы, – как будто в недвижимом болоте, как во сне без сна… Бессилие и бесполезность. Но мой мозг не дает мне покоя. Я все должен пережить, что мне суждено, – до самого конца. Иначе быть не может. И я спокоен. И хотя я не знаю, что меня ожидает… но мысль моя все время рисует образы будущего, которым все увенчается. Я оптимист помимо всего.

(В.Э. Дзержинскому — письмо отправлено нелегальным путем. Москва, Губернская тюрьма, больница, 29 августа 1916 г. — у Ф.Э. Дзержинского на ноге образовалась от кандалов глубокая рана и возникла угроза заражения крови)


Жизнь однообразна и пуста, но ведь такова судьба, и я не ропщу. Таков мой удел. А в душе все та же песнь жизни ликующей, все та же музыка величия и красоты и все те же мечты – жизнь. Да, я остался тем же, хотя зубы мои уже не все целы и не так остры. Ведь мне уже 40-й год идет, и молодость безвозвратно ушла – и способность быть таким впечатлительным и непосредственным, как раньше…

(В. Э. Дзержинскому. Москва, Центральная пересыльная тюрьма, 2 сентября 1916 года)


У меня жизнь все та же, кандалы только сняли, чтобы удобнее было работать. Работа не утомляет меня; до сих пор она даже укрепляла и мускулы и нервы.

(С.С. Дзержинской. Москва, Центральная пересыльная тюрьма, 18 декабря 1916 года)


Я нахожусь в самом огне борьбы. Жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наш дом. Некогда думать о своих и себе. Работа и борьба адская. Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше. Все мое время – это одно непрерывное действие…

Кольцо врагов сжимает нас все сильнее и сильнее, приближаясь к сердцу… Каждый день заставляет нас прибегать ко все более решительным мерам. Сейчас предстал перед нами величайший наш враг – настоящий голод. Для того чтобы получить хлеб, надо его отнять у тех, у кого он имеется, и передать тем, у которых его нет. Гражданская война должна разгореться до небывалых размеров. Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля – бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным…

Физически я устал, но держусь нервами, и чуждо мне уныние. Почти совсем не выхожу из моего кабинета – здесь работаю, тут же в углу, за ширмой, стоит моя кровать. В Москве я нахожусь уже несколько месяцев. Адрес мой: Б. Лубянка, 11.

(С.С. Дзержинской. Москва, 27 мая 1918 года)


Я вижу будущее и хочу и должен сам быть участником его создания – быть в движении, как пущенный из пращи камень, пока не достигну конца – отдыха навеки. Задумывалась ли ты когда-нибудь, что такое война в ее действительных образах? Ты отталкивала от себя образы разорванных снарядами человеческих тел, раненых на поле боя и воронов, выклевывающих глаза у еще живых людей. Ты отталкивала эти страшные картины, ежедневно стоящие у нас перед глазами. Меня ты не можешь понять. Солдата революции, борющегося за то, чтобы не было на свете несправедливости, чтобы эта война не отдала на растерзание победителям-богачам целые многомиллионные народы. Война – ужасная вещь. На нас двинулся весь мир богачей. Самый несчастный и самый темный народ первым встал на защиту своих прав – и дает отпор всему миру. Хотела б ли ты, чтобы я оставался в стороне? Альдона моя, ты не поймешь меня, поэтому мне трудно писать. Если б ты видела, как я живу, если б ты мне взглянула в глаза – ты бы поняла, вернее, почувствовала, что я остался таким же, как и раньше.

(А.Э. Булгак. Москва, 15 апреля 1919 года)


В конце 1921 года Ф.Э. Дзержинский был назначен членом комиссии ЦК РКП(б), созданной для наблюдения за вывозом продовольственных и семенных грузов из Сибири, Украины и из-за границы. В первых числах января 1922 года он уехал в качестве особоуполномоченного ВЦИК и СТО РСФСР в Сибирь, чтобы осуществить ряд чрезвычайных мер по вывозу продовольствия в Москву, Петроград и голодающие районы Поволжья.

Дорогая моя!
Я нахожусь здесь второй день и чувствую себя хорошо, лучше, чем в прошлый приезд сюда.
Выеду отсюда в Екатеринослав и Донбасс, по-видимому, через какую-нибудь недельку-полторы. Я вижу здесь новых людей, проблемы здесь ближе к земле и приобретают больше черт конкретности, к моим мыслям больше прислушиваются и откликаются на них… Я охотно переехал бы в провинцию на постоянную работу…
Твой Фел[икс]

(С.С. Дзержинской. Харьков, 10 мая 1926 года)


Феликс Дзержинский2Председатель ВСНХ СССР Феликс Эдмундович Дзержинский и заместитель наркома по иностранным делам СССР Максим Максимович Литвинов (слева от Дзержинского) во время переговоров с японской делегацией. Париж, 1925 год.


Феликс Дзержинский3Феликс Эдмундович Дзержинский во время инспекционной поездки на Кавказ.Сухуми-Батуми-Тифлис, 1921 год.


Феликс Дзержинский4Феликс Эдмундович Дзержинский среди украинских чекистов (Украина, 1920 год). Слева от него Василий Николаевич Манцев, начальник Центрального управления чрезвычайных комиссий на Украине (ЦУПЧРЕЗКОМа). С июля 1920 года член коллегии ВЧК. С августа 1920 года начальник Особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов, начальник тыла Южного фронта. В 1921—1922 гг. председатель Всеукраинской ЧК (ГПУ). С марта 1922 года народный комиссар внутренних дел Украины. С октября 1923 года член коллегии ГПУ (ОГПУ). В 1924—1936 гг. начальник Планово-экономического управления ВСНХ, заместитель наркома финансов СССР. С 1936 года председатель Специальной коллегии и заместитель председателя Верховного суда РСФСР.


ПОКУШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ ЛЕНИНА В ПОСЛЕДСТВИИ ЯВИЛОСЬ ПРИЧИНОЙ ЕГО СМЕРТИ


20 июля 1926 года, в 16 часов 40 минут, Феликс Эдмундович Дзержинский скоропостижно скончался от разрыва сердца.


Феликс Дзержинский принцип


Дзержинский о честности


Цитируется по изданию: Дзержинский Ф.Э. Дневник заключенного. Письма. М.: Издательство «Молодая гвардия», 1984г. Автор: Андрей Ведяев



По теме:

ВЕЛИКИЙ ПЕДАГОГ МАКАРЕНКО!


Воспитание в Советском Союзе: «Что такое хорошо, что такое плохо»!


КРИТЕРИИ КАЧЕСТВА ЖИЗНИ НАСЕЛЕНИЯ В СССР И В РОССИИ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ


СССР — это прекрасная страна, в которой мы жили счастливо!


Размышления о биологических основах коммунизма


ЧТО ТАКОЕ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ


СТАЛИНСКАЯ ЭКОНОМИКА СССР: СНИЖЕНИЕ ЦЕН, РАСШИРЕНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА


АЛЬТЕРНАТИВА СОВЕТСКОМУ КОММУНИЗМУ — БАНКОВСКИЙ ФАШИЗМ


РАБСТВО. В ЧЁМ ПРИЧИНА? НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК АКЦИОНЕРОВ ФРС


АНТИСОВЕТЧИКИ НЕ ПОНИМАЮ ЭТОГО… ИЛИ НЕ ХОТЯТ ПОНЯТЬ


 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
(Visited 2 465 times, 1 visits today)

Оставить комментарий

Войти с помощью: 
Перейти к верхней панели